Моя жар-птица. Пламя отчаяния (СИ), стр. 39

– Ты все никак не хочешь меня услышать. Тызнаешь меня, Селин. И сколько бы ты не возмущалась, что я у тебя не как на ладони, в глубине души ты понимаешь: со мной ты в большей безопасности, чем под охраной даже сотни воинов. Более того, легкая интрига разве не вносит разнообразие в отношения...?

Я резко обернулась, открыв рот в протесте, но тут же его закрыла и вернулась к дороге. Размеренный цокот копыт наполнял установившуюся тишину, и я решила озвучить вопрос, который всю ночь крутился на моем языке.

– Твоя давняя встреча с королем как-то связана с тем, что он назначил меня наследницей?

– Пятнадцать лет назад я явился твоему отцу, рассказал, кто я, и поведал о том, что, возможно, наша с тобой связь изменит континент. Не знаю, как удалось его убедить, но с тех пор, пока не заболел, он берег тебя как самое настоящее сокровище... Возможно, из-за болезни его рассудок помутнел, и он принял за «великую судьбу» то, что ты должна стать королевой Аурона. Или же все это чей-то коварный план...

– Почему ты не был поблизости, раз я представляю такую ценность для тебя?

– Мои сводный брат и сестра меня недолюбливают. Как и отец.Они бы узнали, где я нахожусь, и поняли, что все это не просто так. Как я и сказал, людей в наших краях не очень жалуют. В моей матери тоже течет человеческая кровь... Ты, наверное, уже и сама догадалась.

– Я догадалась. Вот только мне непонятно, с чем связана неприязнь, если наследовать трон по праву рождения ты не можешь? Если, конечно, ваши законы... совпадают с людскими.

– Мой дед постарался, Селин... Скоро ты узнаешь больше.

Чем дальше мы скакали, тем больше пейзаж напоминал картину, написанную рукой безумца: лед и зелень спорили друг с другом за каждый клочок земли. Лед был везде – между холмов, в трещинах камней, в тонкой паутинке, затянувшей лужицы. А между ледяными пластинами, там, где, казалось, не могло выжить ничего, пробивались пучки травы. Они выглядели почти живыми – яркими, сочными, будто нарочно хотели подчеркнуть, насколько мертвенно все вокруг. Река текла под коркой льда, и сквозь прозрачные участки было видно, как темная вода движется внизу, не сдаваясь холоду. Над водой висел легкий пар, а ветер не шумел – он все время нашептывал какую-то странную мелодию. Амалисы местами усеивали ледяные поля, как если бы на полпути художник решил закрасить огрехи на своем и без того чрезмерно контрастном произведении.

– Калеб, откуда взялись эти жуткие цветы?

– Считается, что Хаос любил женщину, звали ее Агнис. Возможно, она была одна из тех, кого они называют «инфинитами». Но король людей случайно увидел ее в лесу, и был ослеплен ее красотой так, что захотел жениться. А когда она отказала – нашел способ ее убить. Когда он отрезал ей голову и в назидание остальным пронес ее по полю, вслед за кровавыми ручьями на земле начали вырастать эти черные цветы... Словно слезы ее мести.

– Красивая и устрашающая легенда...

– Останься со мной, и я открою тебе путь к тысячам легенд, записанных на бумаге...

Я наклонилась вперед, проверяя поводья, но на самом деле пыталась избежать пробирающихся за воротник мурашек от его горячего дыхания, внезапно осевшего на мое ухо.

– Калеб, расскажешь, как именно ты управляешь огнем?

– Огонь – это часть нашей сути. Все фениксы способны им пользоваться в той или иной степени...

– Тогда почему фениксы живут там, где холодно? Звучит нелогично.

– В нашей истории, я уже говорил... есть веха войны между детьми Хаоса и детьми Порядка, теми самыми, которые погребены на востоке... Считается, что Хаос обезумел и захотел власти, взял нас под контроль, и мы на них напали. Наш собственный дом был разрушен, и мы заняли это ледяное королевство.

– При этом, ты доверяешь голосу в своей голове...

– Не совсем. Я знаю, что то, что называю Хаосом, может решить такие проблемы, которые я не могу. И что за это нужно заплатить. Простая сделка.

Ледяной пейзаж сменился очертаниями королевства, и все слова тотчас застряли в горле.

Замок вздымался над горами, как если бы сама зима отлила его из хрусталя. Его левая сторона была усыпана высокими пиками, и каждый из них сверкал так, будто в них заперли тысячи солнечных лучей. К замку примыкала башня, устремленная в небо, словно острие копья. Под башней, огибая основание скалы, текла река: не бурная, но стремительная, с темной, почти черной водой, временами вспыхивающей серебряными искрами. От этой красоты веяло холодом, который пробирал до костей.

Лошадь шла вверх по тропе, и с каждым ее шагом воздух становился плотнее, будто сам мир здесь был устроен иначе. Я куталась в плащ, но холод просачивался сквозь ткань, щекоча ребра. Калеб меня обнял, делясь своим теплом, и я совсем не возражала, вслушиваясь в стук его сердца о мою спину.

В желудке что-то глухо заворочалось, и я не могла понять: то ли это голод терзал меня, то ли само предчувствие беды уже поселилось внутри.

Глава 21.2

Уже на подходе к замку Калеб обмотал кисти моих рук веревкой, пояснив, что так будет проще пройти через стражу без лишних вопросов, и я молча кивнула – меня здесь с самого начала ждали не как союзницу, а как связанную и послушную принцессу.

Перед мостом стояли фениксы – больше дюжины, абсолютно безоружные и недвижимые под давлением сурового ветра. Их темно‑серые, цвета пепла, плащи свободно ниспадали; под ними скрывались камзолы из тонкой черной кожи с бронзовыми вставками по бокам, а на руках – перчатки без пальцев. За спинами у них покоились сложенные бронзовые крылья из множества наложенных друг на друга, подобно чешуе, пластин, – не громоздких, а изящных. Сама бронза была не ярко‑золотой, а темной, с благородной патиной, будто ее нарочно состарили, чтобы подчеркнуть, что это часть долгой истории.

Я сгорбилась, изобразив страдающее лицо, и спряталась за тканью капюшона. Калеб заговорил со стражей на незнакомом мне языке, и поняла я только резкое «принцесса», брошенное им между иными, достаточно грубо звучащими словами.

Стража расступилась, пропуская нас, и мое тело ощутимо расслабилось.

Мост изо льда парил над рекой, словно виселица – столь ненадежным и опасным он мне казался. Прозрачные плиты были гладкими, будто отполированными за века ветром. По краям моста тянулись ледяные балюстрады, тонкие, как стекло, и острые, как иглы. Они не столько защищали от падения, сколько напоминали: этот путь открыт не для всех.

– Что ты им сказал?

– Что тебя ждет король. Они были предупреждены. Очень недальновидно, конечно, было отправлять всего двух полукровок против меня, – хмыкнул Калеб, еще сильнее закутывая меня в плащ.

– Ваш язык звучит грубо и изысканно одновременно... Можешь сказать что-нибудь еще?

– Vivir sine solar, non lunae luce, – пропел Калеб мне в ухо, и мое лицо тут же обдало жаром.

Разве могло сказанное им быть чем-то приличным?

–Lunae – это лунный?

– Верно.

– А остальное?

– Придется выяснить самой, утёнок, – тихий смешок был тут же унесен порывом ветра, и лошадь сошла с моста.

Чем ближе мы подходили к ледяным воротам, тем больше окружающее величие давило на меня свысока.

Пахло льдом и камнем – холодным, древним, тяжелым. Никаких запахов жизни: ни дыма, ни хлеба, ни лошадей. Только чистота, от которой стыли кончики пальцев. Замок не пытался казаться гостеприимным; он просто стоял.

Стража пропустила нас внутрь, и я с интересом рассматривала стены, сотканные из камня и льда. Коридоры становились уже, потолки – выше. Здесь не было факелов: свет давали бронзовые светильники с ровным, немигающим пламенем, будто огонь в них удерживала чья-то воля. Калеб шел впереди, не замедляя шага. Его плечи были чуть приподняты, он не оглядывался: знал, что я иду следом.

Наконец мы остановились перед высокими створками из темного дерева с бронзовым отливом. На металле были выведены крылья, сомкнутые в кольцо.

– Они ждут, – тихо сказал Калеб, не поворачиваясь ко мне.