Штормбрейкер (ЛП), стр. 71

Есть сообщение от Эдварда, он интересуется моим состоянием. По крайней мере, он не позволяет нашему разделению на Общества встать между нами.

И несколько сообщений от Сильвер и Хейзел, которые временно оживили наш групповой чат.

Я вздыхаю, удивляясь, почему они так долго тянули с этим вопросом.

И это всё, что я отвечаю, игнорируя вопрос о Руке. Это мелочно, но неизвестность будет грызть их живьем. Я выключаю телефон и бросаю его на тумбочку, а сама ложусь и смотрю в потолок.

Теперь я совсем не хочу спать. Я разочарована и зла. Я встаю и начинаю ходить из угла в угол.

Дверь открывается, и я настолько погружена в свои мысли, что вздрагиваю.

Это Рук, несущий охапку моей одежды. Он останавливается, когда видит меня, стоящую посреди комнаты.

— Скучала? — спрашивает он, и я киваю, но спохватываюсь и качаю головой, когда он усмехается. Может быть, я и правда немного скучала.

Я отступаю в сторону, пока он входит и сваливает всё добро на одну из свободных кроватей. У него за спиной мой рюкзак; он снимает его и ставит на пол.

— Это не всё, но я больше не мог унести за один раз. Могу забрать остальное завтра, если тебя устроит?

— Конечно, — говорю я, чувствуя внезапный прилив глубокой благодарности. — Спасибо. Тебе не обязательно было всё это делать. Я очень ценю твою помощь. У меня правда никого нет, и…

— Я понимаю, — говорит он и направляется в свой угол комнаты.

— Прости. Да. Наверное, понимаешь.

Я перебираю груду одежды и начинаю развешивать кое-что в шкафу. Я чувствую, как Рук поглядывает на меня, скидывая сапоги и ложась на кровать. Я ахаю от удивления, когда вижу, что он держит… книгу.

Настоящую книгу, сделанную из бумаги, с глянцевой обложкой, хотя и изрядно поцарапанную и помятую.

Он замечает, на что я смотрю. — В Пустошах у нас есть несколько книг. Я привез с собой пару своих любимых.

Я закрываю лицо руками, чувствуя себя полной и окончательной идиоткой.

— А я думала, ты не умеешь читать, — говорю я, что вызывает у него искреннюю улыбку. Она расплывается по его лицу, и на щеке появляется ямочка, которая делает что-то странное — и вовсе не неприятное — внутри меня.

— Держи, — говорит он, протягивая её.

Я подхожу и принимаю книгу с подобающим ей трепетом. Я перелистываю размягченные страницы, и они щекочут кончики моих пальцев. На обложке название фэнтези-романа времен Потепления, который когда-то был очень популярен. Именно по нему архитектор моделировал Академию Эмери.

— Ты веришь в эльфов? — спрашиваю я, просматривая страницу, на которой открылась книга. — В деревья, которые говорят?

— Думаю, мы доказали, что сверхъестественного на самом деле не существует, — говорит он почти скорбно. — Но мне кажется, мечтать всё равно приятно.

— Да, — говорю я. — Согласна.

Я закрываю книгу и протягиваю её обратно, но он отмахивается. — Тебе стоит её прочитать.

В его выражении сквозит что-то полное надежды. Как будто он действительно хочет, чтобы я сказала «да».

— Ты позволишь мне её одолжить? — спрашиваю я, не отводя от него взгляда. — Ты уверен? Она же такая ценная.

— А почему бы и нет? — отвечает он. — Когда-то люди верили, что книги должны быть общими, к тому же это отличная история. Думаю, она тебе понравится.

— Спасибо, — говорю я, поднося книгу к лицу и делая глубокий вдох. Мне кажется, я могу почувствовать вкус её слов и мыслей между страницами. — Знаю, я постоянно это повторяю, но ты даже не представляешь, как я тебе благодарна за всё.

— Пустяки, — говорит он, открывает ящик стола, выбирает другую книгу и устраивается с ней поудобнее. Я не узнаю названия, но чувствую, что моя благодарность его смущает, поэтому оставляю его в покое и заканчиваю разбирать свои вещи.

Когда я заканчиваю, я беру пижаму и иду в ванную, чтобы переодеться в шорты и майку. Выйдя оттуда, я обнаруживаю, что Рук тоже приготовился ко сну… хотя слово «одет» тут вряд ли подходит. Он переоделся в мягкие черные штаны, и больше на нем ничего нет.

Он вытянулся на кровати, скрестив лодыжки, с книгой, покоящейся у него на груди. Я на мгновение замираю, пораженная изгибом его бицепсов и мощью плеч. Его пальцы постукивают по плоскому животу, и это мой первый шанс по-настоящему рассмотреть татуировки, покрывающие его руки. Извилистые линии рек и острые пики гор расползаются по его коже, словно карта к затерянным сокровищам.

Почувствовав мой взгляд, он переводит глаза на меня, и я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. Я поспешно пробираюсь на другую сторону комнаты и ныряю под одеяло, вздрагивая, когда кожа касается прохладных простыней.

— Сейчас подкину дров, — говорит Рук в темноту. — Прости.

— Всё в порядке, — отвечаю я, пока он пересекает комнату и бросает дерево в камин. Он несколько раз ворошит угли и раздувает их, пока пламя не оживает и не начинает потрескивать.

— Если ночью станет холодно, просто скажи, — говорит он. — Я могу подкинуть еще.

Я киваю, когда наши глаза встречаются: оранжевые языки пламени танцуют в глубоких, как лесное озеро, зрачках его глаз.

У меня на языке вертится очередное «спасибо», но не думаю, что он этого хочет. Что-то подсказывает мне, что ему нравится быть нужным. Быть полезным.

Наконец, он отворачивается и возвращается к своей кровати.

Мы оба замолкаем, и я подкладываю ладони под щеку, наблюдая, как он читает.

Между обезболивающим и событиями последних нескольких дней, кажется, я могла бы проспать вечность.

— Спокойной ночи, Рук, — бормочу я, чувствуя, как тяжелеют веки, подгоняемые теплом огня и мягким шорохом страниц с другого конца комнаты.

— Спи, Неприятность, — это последние слова, которые я слышу, прежде чем проваливаюсь в сон.

Глава 49

Мои сны отравлены чередой кошмаров.

Я вижу родителей с пустыми черными глазами, нависающими надо мной.

Брик и Силла с когтями и острыми зубами, тяжело ступающие на жестких ногах, в то время как плоть гниет на их лицах.

Я падаю, кувыркаясь в пустоте, пока не приземляюсь на твердый камень, и мое тело разлетается на куски.

Тринити отворачивается, и на затылке у нее открывается еще одно лицо.

Лейси кричит.

Домино сломлена и изувечена.

Тедди разорван в клочья.

Статический звук рвущейся ткани и глухие удары хлопковых внутренностей.

Я резко просыпаюсь, покрытая холодным потом, и морщусь от пульсации в запястье.

Еще рано, лишь сумеречный утренний свет пробивается сквозь маленькие окна. Здесь, внизу, небо тише, оно меньше настаивает на том, чтобы на него обращали внимание. Вероятно, это еще одна причина, по которой Рук выбрал это место.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что в душе шумит вода, а его кровать пуста. Я смотрю на дверь ванной, совершенно не представляя — ну, почти не представляя — как он выглядит, когда вода стекает по впадинам и рельефам его груди и пресса. Я стараюсь не думать о тонкой стене, отделяющей нас.

Я одергиваю себя, сгорая от стыда за свои мысли, и откидываюсь назад, хватая телефон ради отвлечения. Каждое утро я тянусь к нему с крошечным огоньком надежды, что мать решила прервать наше молчание, и каждое утро меня ждет разочарование.

От Тринити по-прежнему ни слова, поэтому я проглатываю разочарование и отправляю сообщение с вопросом, не хочет ли она встретиться позже.

Затем я пишу короткую заметку матери, рассказывая о травме. Мой палец зависает над кнопкой «отправить», и я боюсь, что не выдержу разочарования, если она не ответит.

Может ли она быть настолько безразличной ко всему, что со мной происходит?