Штормбрейкер (ЛП), стр. 72

Волнует ли ее, что я больше не в безопасности в этих стенах?

Затем я задаюсь вопросом, получает ли она эти сообщения вообще. Вполне в духе моего отца — конфисковать ее устройство. Он делал это раньше, чтобы контролировать ее. Не уверена, делает ли осознание этого меня более или менее подавленной.

Еще одно сообщение из группового чата Сильвер и Хейзел. На этот раз гораздо более прямолинейное.

Это звучит скорее как завуалированная угроза, а не как обычный игривый тон, и я не знаю, что об этом думать. К чему она клонит? Я нарушила уже все остальные правила, так что значит еще одно?

Я не стыжусь того, что поцеловала его.

Мне это понравилось.

Мне хочется сделать это снова.

Не «хочется» — я жажду этого.

Но я также не хочу, чтобы все вокруг судачили об этом.

Это был наш личный момент.

Шум душа стихает, и мое дыхание перехватывает, когда дверь открывается, выпуская облако пара.

И Рук.

На нем нет ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг бедер.

Небеса, он великолепен.

Я не могу сдержаться и во все глаза смотрю на его мокрую грудь, на рельефные мышцы живота и темную дорожку волос, которая исчезает под полотенцем. У меня богатое воображение, но реальность оказалась еще лучше. Он использует второе полотенце, чтобы растереть мокрые волосы, при этом напрягаются мышцы его предплечий и бицепсы, и от этого зрелища по моему животу разливается жидкий жар.

Я касаюсь нижней губы, вспоминая наш поцелуй.

Его взгляд встречается с моим, и притворяться, что я не смотрела, уже нет смысла.

— Прости, — говорю я, опуская глаза. Через мгновение я снова смотрю вверх и вижу, что он наблюдает за мной, а уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.

— Тебе не за что извиняться.

Этот ответ заставляет меня улыбнуться вопреки всему, и я поднимаю телефон.

— Все знают, — говорю я. — Насчет… поцелуя.

Мы не давали этому имени, и произносить это вслух кажется почти запретным.

Он приближается, и я чувствую запах его чистоты, когда он наклоняется, чтобы заглянуть в мой экран — капля воды срывается с кончика его волос и падает мне на руку. Я не вытираю ее. Я официально безнадежна.

— Эта девчонка еще та штучка, — говорит он, выпрямляясь и возвращаясь на свою сторону комнаты. Когда он поворачивается, я замечаю еще одну татуировку у него на пояснице. Линии, соединенные крошечными звездочками. Думаю, это могут быть те самые созвездия, о которых он мне рассказывал.

— Ты ее знаешь?

— Мы встречались, — отвечает он сухо, не вдаваясь в подробности.

— Похоже, кто-то видел нас в ту ночь.

— Домино могла что-то сказать?

— Нет, она бы так не поступила. — Я прикусываю нижнюю губу. — Ты ведь никому не рассказывал, правда?

— С чего бы мне кому-то рассказывать?

Я хмурюсь.

— Подожди. На какой слог ты сделал ударение?

Он моргает.

— Что?

— На какой слог ты сделал ударение? Если на «с чего», это значит, что ты бы не стал рассказывать; если на «мне», то ты хочешь сохранить это в секрете; а если на «рассказывать», то, может, ты жалеешь об этом?

Он одаривает меня озадаченным взглядом.

— По-моему, у меня сейчас голова от тебя заболит.

Я фыркаю.

— Та девчонка — твоя подруга? — он кивает на мой телефон, имея в виду Сильвер.

— Да. Нет. Она была моей подругой…

— Не думаю, что она твоя подруга сейчас, — говорит он. — Я встретил ее только потому, что она расспрашивала о тебе и обо мне… о поцелуе. И, ну, ничего хорошего она не говорила.

Что-то внутри меня сдувается, как пробитый шарик. Я догадывалась, но слышать это как подтвержденный факт больно.

— Все были очень жестоки к тебе из-за того, что ты сменила Дом, — говорит он.

— Я и не заметила, — отвечаю я, закатывая глаза, за что получаю от него короткий смешок.

— Почему это имеет такое большое значение? Тринити — та другая, которая тоже перешла? Почему им нет дела до нее?

Я сжимаю губы, и он приподнимает бровь.

— Тебе не понравится этот ответ, — говорю я.

— Ты не знаешь, что мне понравится, а что нет.

— Потому что я… важная фигура. — Я морщусь, пристыженная тем, как это звучит. — Или, скорее, важно мое положение. Я должна была выйти замуж за Нокса, чтобы укрепить позиции моего отца и сохранить стабильность нашего Дома. Когда я перешла в Арию, я поставила всё это под угрозу…

Я замолкаю.

— Не могу поверить, что они хотели выдать тебя за этого придурка.

— Да, — говорю я.

— Ты права, — произносит он. — Мне действительно не нравится этот ответ.

Но в его словах нет настоящей злости, только намек на досаду.

— Это слишком тяжелая ноша для тебя, — добавляет он.

Он запускает руку в свои мокрые волосы, а я не могу не заметить, как перекатываются и напрягаются мышцы его рук и груди при каждом движении, и это чертовски отвлекает.

— Наверное, — отвечаю я.

— Мне жаль, — говорит он. — Готов поспорить, ты не заслуживаешь ничего из этого.

Я усмехаюсь.

— Разве?

Он склоняет голову, одаривая меня сочувственным взглядом. Я бросаю быстрый взгляд на полотенце, всё еще обернутое вокруг его бедер, и сбрасываю одеяло, прежде чем ляпнуть что-нибудь о капле воды, медленно стекающей по его груди.

— Я пойду в душ, — говорю я. — А ты можешь доодеться.

Он кивает, пока я роюсь в шкафу и вытаскиваю кое-какую одежду, прижимая ее к груди.

— Мы собираемся обсудить это? — спрашиваю я, и он приподнимает бровь.

— Обсудить что?

— Ты знаешь что.

Сжимая край полотенца на бедре, он подходит ближе, пока не оказывается прямо передо мной. Его свободная рука скользит под мои волосы и ложится на затылок.

— Что именно ты хочешь сказать об этом? — спрашивает он, приподнимая мое лицо за подбородок.

— Мне… понравилось, — выпаливаю я на одном дыхании, вызывая у него теплый смешок.

— Правда?

Я киваю, чувствуя, как горят щеки, и задаваясь вопросом, что на меня нашло.

— Мне тоже понравилось, — говорит он, разглаживая спутавшиеся эмоции в моей груди. — И, если это хоть что-то значит, я ни о чем не жалею.

— Оу, — отзываюсь я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Хорошо.

Он медленно улыбается.

— Кажется, собирается шторм. Пойдем сегодня вечером?

— Да, — отвечаю я. — Мне это нужно.

— Мне тоже. — Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моих губ. Мне хочется поцеловать его снова. Думаю, он тоже подумывает об этом.

— Иди собирайся, — говорит он спустя мгновение. — А то опоздаешь на занятия.

Он выпрямляется, но взгляд его глаз говорит мне, что это не отказ, а скорее… давайте подождем и посмотрим.

Почти неохотно его рука отстраняется, и я исчезаю в ванной, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими конечностями, вспоминая каждое мгновение его прикосновений.

Когда я выхожу двадцать минут спустя, Рука в комнате нет. Я прохожу к своей кровати и трачу минуту, чтобы привести всё в порядок. Тедди лежит, запутавшись в простынях, и, когда я тянусь к нему, я замечаю клочок бумаги, засунутый под его лапку.

Я так удивлена, что какое-то время просто смотрю на него, прежде чем вытащить. Рук оставил мне записку. Очевидно, что он вырвал кусочек страницы из одной из своих книг, и я настолько шокирована, что с трудом могу это осознать. Он испортил страницу книги только ради того, чтобы оставить мне сообщение?

Его почерк элегантно бежит по клочку бумаги, петляя и переплетаясь, — видно, что рука натренирована.

У большинства из нас нет особой нужды писать от руки. Мы используем экраны для всего, и хотя в детстве нам предлагают несколько уроков письма стилусом, умение писать что-то сложнее собственной подписи не считается приоритетом.