Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 31
Дни текут медленно, плавно, подчиняясь тихому ритму обители. Черная, обжигающая рана в груди, оставленная предательством и ложью, потихоньку затягивается. Не исчезает, нет, шрам останется навсегда, но перестает кровоточить с каждым вздохом.
Я много работаю. Чаще всего в удивительном огороде в самом сердце скалы. Он спрятан от палящего степного солнца под естественным каменным сводом, куда через расщелины проникает свет. Здесь влажно, прохладно и пахнет землей. Пропалываю грядки, поливаю растения из узкого ручейка, что бежит прямо по камню. Рядом, на прохладной влажной земле, ползает Льдинка. Он обожает это место.
Со мной почти всегда Халла. Мы работаем молча, и это молчание не давит, а, наоборот, лечит. Мы подружились. Ее спокойствие, ее молчаливая уверенность действуют на меня лучше любых лекарств.
Как-то раз, работая рядом, я рассказываю ей о своем саде. О яблонях, о пряных травах, о старом колодце. Говорю с болью, но и с нежностью. Замечаю, что Халла замирает, ее руки перестают работать, лицо становится напряженным, каким-то отрешенным. Наверное, устала.
— Давай отдохнем, — предлагаю я.
Мы садимся на большой, гладкий, нагретый за день камень, прислоняемся спинами к прохладной стене. Я запрокидываю голову, чтобы снять напряжение с шеи, и расшнуровываю ворот платья. На груди покачивается деревянный амулет, тот самый, что дала мне матушка София.
Халла смотрит на него, и ее глаза снова становятся странными, пристальными.
— Красивый амулет, — тихо говорит она. — Кажется, я такой уже видела у одной знакомой. Или знакомого.
Ее голос звучит сдавленно. Меня охватывает смутное беспокойство, я хочу ее расспросить, но в этот момент раздается мелодичный звон колокола, созывающий на вечернюю трапезу. Момент упущен.
После ужина часть женщин расходится, а другие собираются в большом зале. Кто-то играет в сложную настольную игу, напоминающую го. Кто-то тихо беседует, кто-то читает. Я беру свою книгу, ту самую, что подарил Вахо, и устраиваюсь в углу, где последний луч заходящего солнца падает из светового колодца, создавая идеальное светлое пятно для чтения.
Я давно уже читаю ее с настоящим интересом. Узнаю об истории Иргуина, о его обычаях. Мир, который сначала казался мне враждебным и чужим, понемногу начинает обретать глубину и смысл. Это немного похоже на чтение художественной книги или изучение правил какой-то игры.
Халла сидит рядом и шьет. Мы изредка перебрасываемся словами. Но через некоторое время я понимаю, что она уже не шьет, а смотрит на книгу. Я перелистываю старые, пожелтевшие страницу. И вижу детский рисунок на полях. Кривые, неумелые линии, но в них угадывается силуэт виноградника, маленький домик под красной крышей, две фигурки взрослых и одна — поменьше, детская.
Я улыбаюсь про себя. Дети везде одинаковы.
— Смотри, наверное, это рисовала… — начинаю я.
Но я не успеваю договорить. Халла резким движением выхватывает книгу у меня из рук. Пристально, жадно вглядывается в рисунок, пальцы дрожат, касаясь бумаги. Она проводит по детским каракулям, и по щекам бегут слезы, но на губах счастливая улыбка.
У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.
— Халла? — тихо окликаю я ее. — С тобой все в порядке?
Она поднимает на меня глаза. Полные слез, боли и какого-то дикого, невероятного счастья.
— Меня зовут Кела, — говорит она, и ее голос звучит глухо, будто из-под земли. — Кела Патра.
Нити правды
Гела стоит рядом со мной на пороге, ее рука лежит на моем плече. Мы смотрим вслед удаляющимся фигурам Келы и Вахо. Они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что малейшее расстояние снова разлучит их на десять лет.
— Поверить не могу, что это действительно Кела, — качая головой, говорит Гела. Ее голос гудит, как потревоженный шмель. — Вахо помолодел лет на двадцать, и чуть не упал замертво, увидев жену живой.
Я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Воздух во дворе Патра до сих пор звенит от только что отгремевшей бури эмоций. Кажется, я все еще слышу эхо счастливых криков, визг Тануки, сдавленные рыдания Вахо, который, казалось, вывернул наизнанку всю свою тихую, накопленную за годы горечь. Столько слез, криков и счастливого смеха, сколько досталось сегодня на долю этой семьи, я не видела никогда. Наобнимавшись с дочкой, Кела пошла гулять с Вахо, и кто бы им мог в этом помешать?
— Счастливые, — улыбаясь, говорю я, чувствуя, как что-то теплое и щемящее разливается в груди. В голову лезут мысли о Нико, о том, как мы могли бы сейчас идти вот так, но я яростно гоню их прочь. Сегодня — день чуда. Никаким невзгодам не испортить мне настроение.
Танука носится по дому, как ураган. Слышно, как хлопают дверцы сундуков, шуршат ткани. Она устраивает для мамы то обед, то постель, то ищет лучшие платья, бормоча себе под нос что-то радостное и бессвязное. А мы с Гелой сидим в густой, прохладной тени пышного апельсинового дерева. Его листья источают терпкий, свежий аромат. Я чувствую шершавую кору спиной, а Гела медленно раскачивается в своем кресле-качалке, скрип старого дерева сливается со стрекотом цикад.
— Выходит, все это время Кела жила в пещерной обители?
— Выходит, — вздыхаю я. — Ее нашли в горах без памяти и доставили туда. В мире, из которого я пришла, потеря памяти после каких-то травм головы не редкость. Может, и она поранилась в горах?
— Что она вообще там делала? Ох, Кела-Кела, — качает головой Гела, и в ее глазах мелькает застарелая боль, — я понимаю, муж, чувства, но мы десять лет не знали, что за трагедия с ней случилась, можно было уделить минутку и нашему ненасытному любопытству?
Мы с Гелой смеемся, но смех получается нервным, обрывистым. Слишком много боли позади, чтобы радость могла быть безоблачной.
Спустя пару часов возвращаются Кела и Вахо. Они идут, держась за руки, как подростки. Мы садимся за большой деревянный стол под тем же апельсиновым деревом пить чай. Гела выносит поднос со сладостями, которые приготовила по случаю такой радости. Они похожи на пахлаву — очень сладкие, липкие, с орехами и медом. Пальцы слипаются, но это приятно.
— Ну расскажи, наконец, что с тобой случилось? — не выдерживает Гела. — Мы десять лет считали, что тебя разорвали волки.
Кела отводит взгляд, ее пальцы сжимают край стола до белизны.
— Да я и сама не знаю. Кузен пригласил меня прогуляться, сказал, что обнаружил выход какой-то красивой каменной жилы. Хотя, вообще, Гатри не совсем мне родня, так, сын второго мужа моей тетки.
— Гатри? — слово вырывается у меня само, голос срывается, становится хриплым и чужим. — Фил Гатри?
— Ну да, — Кела смотрит на меня с удивлением. — А ты его знаешь?
Мы с Гелой переглядываемся. Воздух за столом мгновенно становится густым и тяжелым, сладости во рту горчат.
— Погоди, — я едва не задыхаюсь, сердце колотится где-то в горле. — Так тот дальний родственник, который получил рудники в наследство...
— Это Фил Гатри, — договаривает за меня Гела, и ее голос звучит холодно и жестко, как сталь.
В голове стремительно складываются кубики истории. Руда. Нектарник. Пропавшая наследница. Все сходится в одной точке. В одном имени.
— То есть, тебя пригласил на прогулку Фил, и на ней что-то произошло, от чего ты потеряла память, — медленно, растягивая слова, говорю я, пытаясь осмыслить чудовищность этого поступка. — Потом твои родители от горя ушли в пустыню паломниками, оставив все свое состояние, опять Филу. Почему не Тануке, например, а какому-то там дальнему приемному сыну сестры?
— И твоим садом хотел завладеть Фил, — добавляет Танука, ее глаза горят гневом. — Готова поспорить, он знал про особые кристаллы!
Я медленно обвожу глазами семью Патра. Их напряженные, бледные лица. И понимаю, что мы все оказались пешками в одной большой, отвратительной игре.
— Знаешь, что я тебе скажу, Танука, — медленно говорю я, и каждый звук дается с трудом, — я вот тоже готова поспорить, что этот гадкий Гатри как-то влияет на сознание. Он точно не маг? Может, тоже какой-то кристалл или амулет? Потому что, когда он говорил мне… — тут мне становится опять неуютно на душе, в горле встает ком от воспоминаний о Нико, — в общем, когда он говорил со мной, у меня тоже было такое ощущение, будто я думаю и делаю не то, что хочу. Будто это какое-то наваждение.