Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 32

— Надо срочно идти к примару, — вскакивая, говорит Вахо. Его стул с грохотом падает. — Если Кела пропала из-за этого подлеца, он должен сесть в тюрьму или я убью его своими руками.

— Погодите, — я кладу руку на его напряженный кулак. — А что мы предъявим примару? Ну кроме самой Келы. Нужны доказательства и хорошие, иначе никто нам не поверит, а Фил только еще больше напакостит.

Какое-то время мы сидим, задумавшись, пьем в гнетущей тишине остывший чай и едим сладости, которые теперь кажутся безвкусными. Вдруг откуда-то чуть ли не из-под крыльца, из густых зарослей винограда, доносятся приглушенные голоса.

— Извините, мы подслушали. Мы случайно!

Я подскакиваю, сердце прыгает от неожиданности, и бегу обнимать Кото и Нинею, которые вылезают из укрытия, красные от смущения. А следом за мной шлепает Льдинка, счастливо прижимаясь мордашкой к их рукам, оставляя на коже влажные, прохладные следы.

Мы усаживаем ребят за стол, суем им сладости, и они, сбиваясь и перебивая друг друга, рассказывают, что, когда я уехала, решили тайком наблюдать за садом. За время работы у меня они успели отлично разузнать в нем каждый уголок, так что никакой маг бы не отыскал.

— Оказалось, что Гатри приходил туда, разговаривал с магом, которого прислал Торговый союз, и копался в земле, — говорит Кото, сочно хрустя орехами.

— У него в руках появлялось сияние, и оно тянулось ниточкой в сторону, как будто такой светящийся дым, — добавляет он, размахивая руками.

— Заклинание ясного пути, — хмуро кивает Вахо. — Я слышал о таких, помогают находить дорогу к чему-то.

— Выходит, он все-таки маг.

— Выходит, да только мы его обдурили, — радостно выпаливает Нинея, и сама тут же смущается крепкого слова, заливаясь румянцем. — Когда он ушел, отметив место, в которое его привел дым, мы отметку-то и переставили!

— А как же мой сад, как Салли? — тревожно спрашиваю я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Салли хорошо, она с детьми спряталась у родника в расщелине, туда никто не ходит. А вот сад… — Кото опускает глаза.

— Плохо? — с упавшим сердцем спрашиваю я, уже зная ответ.

— Дерьмо этот маг! — выпаливает Кото. — Извините, за слово. Но он только хуже делает, деревья умирают. Все умирает.

Мне становится так холодно и больно на душе, что я тихо встаю и иду прочь от стола, от света, от голосов. Мне все равно куда идти, я просто хочу спрятаться в темноте, чтобы никто не видел моего лица. Что мне сделать, чтобы спасти сад? Поможет ли, если я буду умолять примара хотя бы чернорабочей трудиться в саду, в надежде ему помочь? Я чувствую боль сада, как собственную. Острую, физическую.

Погрузившись в мысли, не замечаю, как ухожу далеко от дома, дохожу до границы фермы Патра. Темнота такая густая, что не видно почти ничего, только смутные тени деревьев и виноградных лоз. Надо идти обратно, как бы меня не хватились. Делаю неосторожный шаг вперед, и… лечу. Нога попадает в узкую, скрытую травой канаву для полива, я неловко выворачиваюсь, пытаясь удержать равновесие. Уже упасть или нет, не проблема, главное — ногу не сломать.

Но меня вдруг подхватывают сильные, до боли знакомые руки. Которые десятки раз являлись мне во сне и наяву за последние дни. Может, я слабая. Может, непринципиальная. Может, меня легко обмануть и любой вьет из меня веревки. Но в этот миг я не могу сопротивляться. Я с глухим всхлипом обнимаю его за шею и прижимаюсь к груди, вдыхая теплый, родной запах кожи, солнца и винограда.

— Нико, — шепчу я, и голос предает меня, дрожит. И чуть не падаю в обморок от этого счастья, от этого предательского, неистребимого чувства.

Я просто не могу ему не верить.

Передышка перед схваткой

Тишина. Густая, бархатная, почти осязаемая, в которую мы погружены с головой. Темнота такая полная, что я не вижу его лица, только чувствую тепло его кожи под своими ладонями, стук его сердца, ровный и громкий в этой безмолвной пустоте. Его дыхание смешивается с моим, влажное и теплое. Запах виноградной лозы, сухой земли и его, Нико, кружит голову сильнее любого вина.

— Почему ты пропала? Куда ты делась? — его голос звучит прямо у моего уха, низкий, сдавленный тревогой, нарушая хрупкую тишину. Он не выпускает меня, прижав так крепко, что я чувствую каждую его мышцу под тонкой тканью рубахи. Мы так и стоим обнявшись, в темноте, и мир сужается до этого островка тепла среди прохладной ночи. Где-то в вышине за кронами мерцают холодные звезды, но их свет не достигает земли, поглощенный чернотой.

— Нико, — я отрываюсь от его плеча, встречаю его взгляд. Мои пальцы сами собой сжимают ткань его рубашки, будто боятся, что он растворится в этой тьме. Его глаза в сумерках кажутся совсем черными, но в них мерцает отражение звезд. — Скажи мне правду. Эта девушка, Мчари, она твоя невеста?

— Была.

Слово падает между нами, короткое и тяжелое, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Так все-таки была. Все-таки это, пусть и не полная, но правда. У меня становится неприятно на сердце, будто там шевелится холодная, скользкая змея, но я сжимаю зубы. Решаю во что бы то ни стало узнать правду до конца. Больше никаких фантазий и домыслов, они ничего хорошего не дают!

— И давно перестала? Пару дней как?

— Да никогда по-настоящему и не была, — твердо отвечает Нико, его руки слегка ослабляют хватку, и он аккуратно ставит меня на землю, но я все равно не отпускаю его рук. Сама не знаю, боюсь оступиться в темноте или что он сейчас исчезнет, растает как мираж. Ноги утопают в прохладной, рыхлой земле, пахнущей пылью и ночной влагой.

— Одна из тех помолвок, которые заключают родители, когда дети еще в колыбели?

— В точку, — отвечает он, и я вижу, как блестит его улыбка в бледном свете поднимающейся Луны. Ее серп медленно выплывает из-за зубчатого гребня гор, отливая перламутром, и очертания холмов и лоз становятся чуть четче. — Конечно, я в любом случае не собирался жениться на Мчари, у нее отвратительный характер. Но и не спорил с родными, иначе мне стали бы поставлять невест караванами. Я понял, что ты — та самая, как только ты вышла из портала. Нет, наверное, все-таки когда мы ехали на Вихре, — смеясь, говорит он, и от этого смеха по моей спине бегут мурашки. — Но после нашего поцелуя, я первым делом поехал к Мчари и поговорил с ней, с ее родителями, с моими родителями. Быть графом иногда безумно утомительное занятие.

Так вот куда он уезжал тогда. А я-то напридумывала себе. Хотя…

— Погоди, но ведь несколько дней назад, я приезжала, и она провожала тебя у замка, ты сам ее обнял!

— Она сказала, что уезжает в Гелион, пришла проститься. Все-таки мы все детство провели бок о бок, не совсем чужие люди.

— Ага, — хмуро говорю я, чувствуя, как в голосе проскальзывает ревность, которую стараюсь задавить. — Но потом ты уехал, а эта твоя подруга детства, сказала мне, что у вас свадьба на день урожая.

Нико хмурится, даже в скупом лунном свете видно, как сходятся его темные брови. Он проводит рукой по своим коротко остриженным волосам, и этот жест такой знакомый, такой живой, что у меня сжимается сердце.

— Мы обязательно все выясним, а прямо сейчас надо спасать твой сад.

— Но насчет графа ты все равно врал, — слегка обиженно говорю я, когда мы, наконец, двигаемся по тропинке обратно к огням дома Патра. Его рука лежит на моей талии, уверенно и тепло, и каждый шаг отдается в теле легкой вибрацией.

— Скорее, недоговаривал, — поправляет он, и его пальцы слегка сжимают мой бок. — Понимаешь, это не та вещь, о которой обязан рассказывать любому знакомому, а потом как-то было неловко признаваться, что сразу не сказал.

— Ладно, быть графом — это не самая худшая вещь на свете, — усмехаюсь я, прижимаясь к нему плечом. Дорога под ногами каменистая, и я чувствую каждый камешек через тонкую подошву стоптанных башмаков, доставшихся мне от Тануки.

Приходим мы в обнимку, и я чувствую себя какой-то невестой на выданье. Все на меня смотрят, молчат, но так улыбаются — Гела прищурившись, Танука с открытым восторгом, Вахо с Келой с тихим одобрением, — что мне хочется провалиться сквозь землю или спрятаться за широкую спину Нико. Господи, какое же это счастье, когда рядом есть мужчина, за которого можно при необходимости спрятаться.