Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 30

Выхожу к озеру, вода блестит в лучах утреннего солнца, слепит глаза. Медленно бреду вдоль берега, по которому раскинулся Гарст. Вода холодная и темная, даже утреннее солнце не может прогреть ее глубины. Под ногами хрустит галька, в воздухе висит запах влажных водорослей и далекого дыма. А вон и обитель Первоматери на островке. Белые стены отражаются в воде, как в зеркале. У ближнего края моста стоит несколько крытых телег, возле них суетятся жрицы в светлых одеждах. Среди них и матушка София.

Подхожу поздороваться и с удивлением ловлю себя на мысли, что она — единственный человек, чье лицо не вызывает у меня ни боли, ни спазма в груди. Единственный, с кем мне сейчас не страшно заговорить. София оборачивается, и взгляд сразу становится серьезным, внимательным.

— Какая черная ночь пришла в твое сердце, — говорит она мягко. — Может, попробуем сделать ее чуть светлее? Что с тобой случилось?

— Мне некуда идти. Если честно, я хотела бы забиться в какую-то нору и спрятаться от всех. От всего мира.

— Первоматерь всегда готова принять своих детей. Ты можешь жить в храме сколько будет нужно.

Я почти готова согласиться, но потом поднимаю взгляд на знакомые очертания гор, на дорогу, уходящую вверх, к виноградникам. Нет. Я не вынесу этого. Видеть это каждый день, знать, что он где-то рядом.

— Нет. Боюсь, это не для меня.

— Это не единственная обитель, — говорит она. — Мы как раз отправляем груз в храм, в котором я провела детство. Всего один день пути. Достаточно близко, чтобы при желании вернуться, но достаточно далеко, что не терзаться воспоминаниями.

Она делает паузу, давая мне подумать.

— Хотя бы проветришься в пути, посмотришь окрестности.

Я замираю. Смотрю на нее, потом киваю. Сначала медленно, потом все увереннее. Слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения.

— Спасибо, — шепчу я, обнимая ее. — Только ничего, что я с саламандрой?

— Ничего, — смеется она. — Думаю, они там будут только рады дополнительному источнику магии. Тем более такому симпатичному.

Льдинка, словно поняв все, деловито моргает и на его макушке расцветает крошечная, ажурная снежинка. Совершенная и прекрасная.

Я еще раз благодарю ее, влезаю на указанную телегу, усаживаюсь между мешками с мукой и ящиками с глиняной посудой. Достаю из сумки деревянный амулет Первоматери — тот самый, что мне дали в храме и вешаю на шею. Он стучит о грудь, твердый и успокаивающий. Я не знаю их богов и не буду делать вид, что в них верю. Но это — знак уважения. Знак того, что я готова принять их помощь.

Возница — молчаливая девушка в простом платье — щелкает языком, и телега трогается. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Смотрю, как уплывают назад знакомые улицы, крыши, силуэты гор. Сердце ноет, но уже не так остро. Это не бегство, это передышка.

Гарст скрывается из виду. Дорога уводит нас в долину, потом входит в лес. Зеленый свод смыкается над головой. Воздух становится другим, более влажным, густым, пахнет хвоей и папоротником. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к скрипу колес, к пению птиц, к собственному дыханию.

У меня нет ни цели, ни плана. Я просто позволяю дороге вести меня.

Ветер перемен

Телеги спускаются с гор, и мир вокруг меняется с пугающей быстротой. Словно кто-то гигантской рукой сдернул зеленый, бархатный ковер и обнажил под ним сухую, потрескавшуюся кожу земли. Воздух теряет хвойную прохладу и влажность, становится густым, обжигающе горячим. Он пахнет пылью, полынью и древней, выжженной солнцем землей.

Скукоживаюсь на телеге, пытаясь укрыться от палящего зноя. Пыль, поднятая колесами и копытами лошадей, кружит поземкой, забивается в нос, в рот, садится на ресницы серой, колючей пеленой. Остро, до физической боли, ощущаю потерю, не только дома и Нико, я потеряла сами горы. Их прохладные тени, их сочную зелень и живительные ручьи. Здесь, в этой раскаленной степи, все кажется чужим и враждебным. Те самые суховеи, о которых меня предупреждали, не абстрактная угроза, а реальность, тяжелая и удушающая, как одеяло, наброшенное на голову.

Телеги, наконец, останавливаются у подножия огромных скальных образований, выросших из равнины, как каменные великаны. Они рыжевато-коричневые, испещренные ветром и временем. И в одной из них вход в виде арки. Переступаю порог, и меня обдает прохладой. Не сыростью погреба, а именно прохладой, сухой и чистой. Под высоким, сводчатым потолком свистит ветер, гуляет по невидимым щелям, играя странную, заунывную мелодию. А с самого верха, через прорубленные в камне световые колодцы, падают вниз толстые, плотные лучи солнца. Они ложатся на каменный пол яркими золотыми коврами, подсвечивая мельчайшие частички пыли, танцующие в воздухе.

Я стою в прохладном каменном гроте, чувствуя себя неловкой и чужой. Жрицы и служки встречают меня сдержанными кивками, даже странно, что никому до меня нет дела. Только сопровождавшая меня возница что-то говорит пожилой женщине с серебряным обручем в седых волосах. Та слушает и лишь кивает разок, но ее взгляд становится чуть мягче.

И тут Льдинка, устав от тряски и темноты, высовывает свою синюю мордочку из горшка. Раздается первый тихий вздох. Потом еще один.

— Ой, смотрите! — восклицает молоденькая послушница с румянцем во всю щеку, тыча пальцем. Ее звонкий голос нарушает тишину.

Мгновенно я оказываюсь в центре живого, теплого кольца. Ко мне прижимаются мягкие льняные и шерстяные одежды, пахнущие травами, засушенными на солнце.

— Дитя мое, да что же это за чудо такое? — ахает седая старушка, опираясь на палку. Ее глаза, подернутые дымкой, светятся неподдельным восторгом. — Водяная душа! Давно я такую не видела.

— Тише, Нара, не спугни, — мягко одергивает ее женщина лет сорока, с добрым усталым лицом и стянутыми в тугой пучок темными волосами. Она поворачивается ко мне улыбаясь. — Сестра, не пугайся нашего любопытства. Ты должна понимать, для нас, рожденных в пыли степей, вода — это жизнь.

— На юге, в пустынях, за одного такого духа отдают табун лучших скакунов и мешки с самоцветами, — добавляет другая, помоложе, с глазами цвета спелого винограда и браслетами из бирюзы на запястьях.

Льдинка счастлив. Он купается во внимании, важно выпрямляется, и чешуйки переливаются в луче света, падающем свыше. Над его головой рассыпается фонтанчик из крошечных сверкающих ледяных бриллиантов, и тут же раздается дружный вздох восхищения. Женщины замирают, зачарованные. Льдинка доверчиво подставляет спинку, и десятки осторожных пальцев касаются его прохладной чешуи.

Но дорога была долгой и жаркой, малышу нужно отдохнуть. С важным видом он разворачивается и неспешно уползает в свой влажный мох, оставив после себя вздохи умиления и ощущение чуда. Мой маленький друг, уже не первый раз помогает мне.

Пожилая настоятельница, наблюдавшая за всей сценой молча, теперь подходит ко мне.

— Добро пожаловать в наш дом, дитя. Долог или короток будет твой визит, но с благословения Первоматери, ты принесла нам чудо. Ты, верно, хочешь отдохнуть с дороги? Ты же не можешь спрятаться в мох, — с улыбкой говорит она, глядя на уютно устроившегося в горшке Льдинку.

Меня провожают в комнату. Я внутренне готовлюсь к аскетичной, голой келье с каменными стенами и с жесткой лежанкой. Да, каменные стены присутствуют, но они чистые и гладкие на ощупь. Кровать с толстым тюфяком и мягким одеялом простая, но крепкая. Есть небольшой столик, табурет, вешалка для одежды. Ничего лишнего, но все продумано для уединения и покоя.

Одна из жриц, представившаяся Халлой, помогает мне устроиться. У нее тонкие руки и пальцы, и расходящиеся морщинки-лучики у глаз.

— Комнаты здесь только для сна и уединения, — объясняет она. — Все остальное время сестры проводят в общих залах, за трудом или молитвой. Умывайся, переодевайся и пойдем обедать.

Обед проходит в большой, прохладной трапезной. Еда простая, знакомая по храму у озера: овощи, фрукты, зерновые лепешки, сыр, мед. Вообще, я люблю и рыбу, и мясо, но, по крайней мере, пока обхожусь, тем, что есть. Ем молча и чувствую, как напряжение последних дней понемногу начинает отпускать. Что ж, идти мне все равно некуда, а тут, кажется, неплохо. Похоже, я остаюсь.