Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 13
В кухне пахнет сухими травами и древесной золой. Нико ставит ящик на стол, и бутылки печально позвякивают.
— Не смотри на них так, — Нико берет мои руки в свои, и тепло разливается по моим холодным пальцам. — Это всего лишь один день. Завтра будет новый.
Поднимаю глаза и замираю. В свете масляной лампы его лицо кажется высеченным из камня: резкие скулы, тень от длинных ресниц, губы... Боже, почему я никогда не замечала, какие у него губы?
— Я... — голос предательски дрожит.
Нико не дает договорить. Он притягивает меня ближе, и мир сужается до одной точки. Тепла его тела, запаха винограда и кожи, биения сердца, которое, кажется, сейчас вырвется из груди. Наши губы встречаются, и я забываю, как дышать. Его поцелуй осторожный, вопросительный, будто боится напугать. Но когда я отвечаю, прижимаясь ближе, в нем просыпается что-то дикое, необузданное. Его руки скользят по моей спине, я запутываюсь пальцами в его волосах. Где-то за спиной с грохотом падает пустая бутылка, но нам уже все равно.
Мы разрываем объятия, только когда Вихрь нетерпеливо бьет копытом у ворот. Нико опять обнимает меня, прикасаясь лбом к моему. Его дыхание горячее, как полуденный ветер. Я остаюсь на пороге, провожая его взглядом, пока тень не растворяется в ночи. Пальцы сами тянутся к губам, они до сих пор горят, будто обожженные солнцем.
А где-то в тишине и темноте вокруг меня просыпаются под землей спящие корни, расправляются новые побеги на ветвях и открываются навстречу ночной прохладе цветы. Сад словно глубоко и мерно дышит, наполняясь силой.
Недостающий ингредиент
Возвращаюсь на кухню, автоматически переставляю бутылки, убираю со стола какие-то мелочи: кружки, разделочную доску, завалявшуюся корочку лимона. Прихожу в себя, только когда понимаю, что пытаюсь зажечь очаг, посадив туда водную саламандру. Кажется, мне нужно успокоиться и прийти в себя. Наливаю чашку чая и опускаюсь у очага. Сегодняшний провал кажется таким далеким, будто его и не было. В голове крутится только одно — его губы, его руки, его слова. Мне нравится Нико. Очень нравится. Но меня пугает неопределенность, он уехал, ничего не сказав. Может, ему не понравилось? Может, у него дома жена, дети и кот? Как я должна это все понимать? Мы встречаемся или нет? Ну почему нельзя было сказать хоть слово?
Внезапный всплеск вырывает меня из нервных терзаний. Водяной малыш, гоняясь за огненным, с разбегу плюхается прямо в мою чашку, которая так и стоит на каменном бортике очага нетронутая.
— Нет!
Он же обжегся! Хватаю чашку, переворачиваю… В первое мгновение даже не осознаю, что чай, льющийся мне на руку, обжигает не жаром, а холодом. Последней на ладонь падает небольшая льдинка, а на нее плюхается довольный саламандренок. Длинным розовым языком он сочно облизывает ледышку и довольно улыбается. Я осторожно касаюсь льдинки пальцем. Настоящая.
— Так ты можешь охлаждать воду? — спрашиваю я, и малыш весело взмахивает хвостом. С кончика слетает капелька и превращается в тоненькую слоистую льдинку, переливающуюся в свете очага. — Теперь тебя будут звать Льдинка, — шепчу, аккуратно погладив саламандрика по спине. Они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, но я уже присмотрелась. У Льдинки, например, на спине пятнышки сливаются, образуя что-то вроде елочки, так что я его легко запомню. Хотя, наверное, так и другие водные могут? Или нет? М-да, хороша ведьма, ничего не знает!
Я закидываю голову и смеюсь до слез, до боли в животе, до того момента, когда огненные саламандры начинают подпрыгивать в такт, устраивая миниатюрный фейерверк. Все скопившееся за день напряжение уходит с этим смехом. Водяной малыш радостно ныряет в кувшин, и вода моментально покрывается инеем. Я беру бутылку лимонада, наливаю его в стакан и осторожно опускаю внутрь несколько льдинок.
— Мы им всем еще покажем! — торжественно объявляю я, салютуя стаканом.
Скоро будет новый базарный день, и на этот раз мы будем готовы. Надежда, совсем было покинувшая меня, опять возвращается. Но, когда я, наконец, ложусь спать, я думаю не о сегодняшнем провале, и не о грядущем (я верю!) триумфе, а проваливаюсь в сладостные воспоминания о Нико и нашем поцелуе. Его глаза, губы, руки… Прерывисто вздохнув, обнимаю подушку и засыпаю. Снится мне жар в груди, будто пылающее над горами солнце горит прямо у меня в сердце и под его лучами просыпается старый сад, раскрываются на засохших ветвях нежные, розовые цветы.
Я просыпаюсь с ощущением тепла и счастья. Утренний свет, проникая сквозь щели ставней, рисует золотые полосы на деревянном полу. Вчерашний провал кажется далеким сном, а воспоминание о поцелуе заставляет сердце бешено колотиться. Подумаешь, ничего не сказал! Может, он еще больше меня волновался, а я себе понапридумывала страшного.
— Льдинка, просыпайся! — кричу я, забегая на кухню.
Оглядевшись, осторожно поддевая пальцем свернувшегося в кувшине водяного малыша. Он недовольно шипит, выпуская струйку пузырьков.
— А потому что ночью надо спать, а не прыгать тут с братьями и сестрами до рассвета, — с притворной назидательностью говорю я ему.
Кухня пахнет пряными травами и свежей древесной золой. Я ставлю перед собой глиняный кувшин, тщательно осматриваю и, убедившись, что ни трещин, ни сколов нет, аккуратно и кропотливо чищу песком, вымываю малейшую, даже невидимую грязь. За этим занятием меня застает Кото.
— Ты очень кстати, — просияв, говорю я и выдаю ему кувшин. — Набери воды. Самой чистой, что удастся, и смотри не заляпай кувшин.
Льдинка, теперь уже проснувшийся, с интересом наблюдает за нами из лужицы на столе, которую сам и устроил. Иногда мне кажется, что в моем маленьком доме стало слишком много магии. Всего-то одна троянская саламандра и вот уже у меня полным-полно пожаров, покрывшихся молодыми листьями полов и луж по всему дому. Пока я вытираю стол, возвращается Кото.
— Ну, Льдинка, покажи, на что способен, — говорю я, замерев от волнения. Одно дело — всякие неконтролируемые чудеса, которые он творит по собственному желанию, и совсем другое — плановая работа. Малыш с разбегу ныряет в воду, и мы с Кото дружно склоняемся над кувшином.
И происходит чудо. Жидкость не просто охлаждается, а превращается в идеально прозрачный лед, пронизанный узорами, словно морозные цветы на зимнем окне. Он сверкает в утреннем свете, переливаясь всеми оттенками голубого.
— Боже... — вырывается у меня. — Это совершенство.
— А как мы его оттуда вынем? — интересуется практичный Кото.
— Как-как, — бормочу я, поворачивая кувшин с идеально заполнившим его до верха льдом, — чуть подтает и сам вывалится. Это же опытный образец, а для производства закажем специальные формы.
В голове складывается план, четкий, как эти ледяные узоры. Сироп. Газировка. Лед. Настоящий лимонад, который не стыдно подать в «Павильоне напитков».
— Кото, принеси из кладовой оставшиеся лимоны и сахар. Да, и найди Нинею, мне нужны дополнительные руки.
— Так вырасти себе еще парочку, госпожа ведьма, — парирует он и убегает, а я только посмеиваюсь, глядя ему вслед.
К полудню кухня превращается в лабораторию алхимика. На столе громоздятся душистые лимоны, чуть помятые лесные ягоды, веточки мяты и розмарина. Я рублю их большим ножом, и кисло-сладкий аромат заполняет помещение, смешиваясь с дымком от очага.
— Еще сахара! — командую я Кото, который крутится у котла, как настоящий поваренок.
У меня всплывают давно забытые моменты из детства. Как мама ставила на плиту огромный таз и варила в нем варенье. Огонь маленький, чтобы не пригорело, и ягоды увариваются медленно, превращаясь в густой сироп. Мама снимает время от времени пенку, и я ем ее с блюдца. А по кухне плывет аромат сладости и ягод. Впервые за время, проведенное тут, у меня сжимается сердце от тоски по дому. Вернусь ли я туда? Нет-нет, нельзя горевать, когда готовишь. Это я точно знаю. Тогда еда получится невкусной, а мне этого точно не нужно. Поэтому я думаю о Нико. О Геле и Тануке, о моих славных помощниках и даже саламандриках. Да, вот такая у меня теперь странная семья, но она моя и я люблю ее.