Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 63

На свежем чертеже у самого горла остался короткий жемчужный ряд, от которого вниз спустились три легкие дуги. Верхняя нить вторила линии ключиц, средняя провисала чуть ниже, нижняя расходилась к краям открытых плеч. Самые крупные жемчужины я поместил в центр композиции и плавно уменьшал их к периферии, а пространство между ними заполнил редкими бриллиантовыми искрами.

Картинка начала складываться. Императрица входит в зал, возле шеи мягко светится жемчуг, по коже расходятся его ряды, почти полностью скрывая золотой каркас. Изредка среди них будет вспыхивать мелкий бриллиант. При малейшем повороте головы или поднятой руке расстояние между нитями изменится, и рисунок тоже чуть сместится. Нужна была невесомая, подвижная сеть, рядом с которой на бумаге само собой вывелось название «Вуаль».

Оставалась сущая мелочь: заставить эту красоту работать в реальной жизни. Если просто подвесить ряды к центральному чокеру, через пару минут они сползутся к середине груди, а при ходьбе цепочки начнут путаться, возвращая нас к золотой рыболовной снасти.

Над крепежом долго ломать голову не пришлось. Два крайних ряда надо намертво прицепить к платью в районе плеч с помощью скрытых съемных застежек. Снаружи будет видна крупная жемчужина с бриллиантом, с изнанки ткань зацепит булавка. Французские мастера делают такие крючки с закрытыми глазами, зато украшение получит три точки опоры.

Добавив на схему вид сбоку, я проверил посадку при движении. При повороте головы верхняя часть слегка смещается, боковые фиксаторы удерживают нижние ряды и не дают им тянуть шею вперед, когда Жозефина садится. Для идеальной посадки придется работать вплотную с фигурой заказчицы: измерять обхват шеи, ширину ключиц, разлет плеч, а еще потом надо требовать конкретное платье с правильным вырезом. Подогнанная под одну женщину вещь будет провисать на любой другой даме. Местный ювелир легко скопирует знакомые застежки и цепочки, однако чужие размеры на новой клиентке дадут перекошенный результат. Здесь и скрывалось мое главное преимущество.

С материалом вырисовывалась не менее любопытная задача. В XXI веке, имея доступ к культивированному сырью, можно было подобрать идеально ровные сферы любого калибра. Старинный природный жемчуг диктовал свои условия, десяток удачно спаренных крупных горошин на антикварной нити уже считался везением. Но этот проект пожирал больше сотни.

Пересчитав ряды, я урезал аппетиты. Крупный калибр пойдет только в центр и к основанию шеи, сменяясь более мелкой россыпью к плечам, что попутно снизит общий вес и визуально облегчит композицию. Основные участки логичнее собрать на прочную шелковую нить, соединив их золотыми звеньями с бриллиантами: так жемчуг избежит постоянного трения о металл, а конструкция сохранит гибкость.

Искать идеально белую россыпь не имело смысла. Природный материал всегда гуляет по оттенкам от холодного белого до теплого кремового, и грамотный переход даст на коже более живой эффект. Бриллиантов потребуется самый минимум, только чтобы при свечах появлялись короткие белые вспышки. Впервые за эту длинную ночь стало по-настоящему жаль, что готовый результат существует только на плоском листе: такую конструкцию хотелось проверить на человеке.

В случае согласия Жозефины придется потрошить ее старые гарнитуры в надежде наскрести нужный объем, а при нехватке запасов — подключать управляющего, чтобы тот поднял на уши парижских торговцев, готовых вывернуть наизнанку сейфы. Сама возможность получить карт-бланш на разбор шкатулок французской знати кружила голову. До подобных природных жемчужин в своем времени я допускался в музейных перчатках, а здесь этот антиквариат еще пылился по сундукам.

Кисть сводило судорогой, ноющее плечо заставляло то и дело вставать и разминаться. Дважды сменив оплывшие свечи, я с усмешкой оглядел рабочий хаос, живо напомнивший мою мастерскую в ювелирном доме «Саламандра». Когда-то такие марафоны с бесконечной переделкой эскизов случались регулярно.

Когда за окном посерело, я отложил перо. Три готовых проекта легли в ряд. Бриллиантовый «Свет» накрыл розу, затем уступил место «Вуали». Оставшееся до рассвета время я провел, задумчиво тасуя эти листы.

Глава 25

Декабрь 1812 г. Окрестности Москвы

Две пары рукавиц толку не давали, пальцы онемели от холода. К вечеру мороз окреп, снег стал сыпучим, полозья натужно заскрипели, а лошади заметно сбавили ход. Кучер то и дело спрыгивал с козел, ощупывал кнутовищем заметенный тракт и долго отбивал валенки, прежде чем снова забираться на свое место. Под меховой полостью сохранялись жалкие остатки тепла. Стоило Татьяне шевельнуть рукой или поправить воротник, и холод тут же пробирался под одежду.

Антипка ехал сбоку, так основательно закутавшись, что над грудой тряпья торчал только кончик носа.

— До утра на дворе остаться следовало бы, Лукьян Лукьяныч, — проворчал он нарочито громко, косясь на кучера. — Печь там добрая. Щи опять же дымились.

Татьяна усмехнулась. На последней остановке Антипка дважды едва не назвал ее барышней, после чего принялся картинно исправляться.

— В Москве отогреешься.

— В Москве батюшка первым делом тебе такую баню устроит — на всю зиму жару хватит.

Дальше Антипка умолк. Спрятав улыбку в воротник, Татьяна подумала об отце. Чем ближе становилась Москва, тем яснее представлялась встреча. Батюшка наверняка уже перебрал десяток наказаний, половину отменил в приступе нежности и придумал взамен другие, еще суровее. Впрочем, тогда удержать ее дома он всё равно бы не сумел.

Под дорожной одеждой Татьяна носила в петлице мундира серебряный Знак отличия Военного ордена на Георгиевской ленте, говорят сам Саламандра приложил руку к его созданию. Пальцы нащупывали крест сквозь ткань. Она пока не привыкла к его наличию, награду ведь получил Лукьян Якунчиков.

Сам бой, за который составили представление, уже расплывался в памяти. Это был один из тех боев до пленения. Тогда под офицером на полном скаку пал конь, скошенный французской картечью, и вестовой оказался посреди простреливаемой дороги. Вместе с каким-то солдатом Татьяна стащила раненого в кювет. Офицер бредил, путал слова, но про пакет сразу вспомнил. Спрятав бумаги за кафтан, Татьяна добралась до своей лошади и ушла под свистом пуль.

Красивого в той истории было мало. В памяти остались ругань раненого и хрип погибающего коня. Офицер выжил, свидетели нашлись, а командир распорядился составить представление на имя Лукьяна Лукьяновича Якунчикова, сын Лукьяна Прохоровича Якунчикова.

Потом случился плен, и к своим Татьяна Лукьяновна вернулась уже под собственным именем.

Тут и началась штабная канитель. В одном ведомстве лежало представление на храброго кавалериста, в другом копились отчеты о пленной девице, служившей в мужском платье. К французским показаниям добавились рапорты из Отряда, и вскоре кто-то наверху вполне резонно пожелал узнать, кого именно собираются жаловать.

Татьяна ожидала, что представление попросту отменят, тревожило другое. Взыскание за обман она бы стерпела, высылку домой тоже, а ярость отца переживала и прежде. Хуже было бы услышать от чиновников: Лукьяна Якунчикова никогда не существовало, следовательно, и его службы как бы тоже. А она дорожила именем брата.

На допросах ее терзали вопросами о сообщниках, переодевании и способах скрывать пол. Один штабной чиновник забрался в такие интимные подробности, что Татьяна мрачно предложила внести в протокол заодно количество пуговиц на ее нижней сорочке. После этого господа военные резко утратили интерес к ее белью и вернулись к обстоятельствам службы.

Раскаяния от Татьяны так и не дождались. Солгала? Разумеется. Пошла в армию под чужим именем? Иначе первый же начальник отправил бы ее домой.

Несколько дней французы, свидетели и командирские рапорты существовали для нее в виде бесконечных бумаг и новых вызовов. Потом доклад отправили «на самый верх».