Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 62

Вскоре на столе веером лежали готовые эскизы. Отодвинув свечу на край, я отступил на пару шагов, оценивая масштаб.

Если удастся добыть сырье и собрать его по этим чертежам, эффект будет сногсшибательным. При каждом повороте головы Жозефину окутает живой шлейф света. Секретов будущего здесь нет, местные ювелиры смогут разобрать гарнитур и прекрасно поймут всю техническую часть. Скопировать его для другой заказчицы окажется сложнее, потому что вся геометрия строилась под конкретную анатомию.

И всё-таки что-то противно сверлило мозг. Я снова посмотрел на схематичный овал лица в бриллиантовой раме — и наконец сообразил.

Я нарисовал Императрицу, монументальную фигуру для парадного портрета, официальных приемов и демонстрации статуса. Металл подчеркивал власть и богатство.

А ведь напротив меня в кресле сидела другая женщина — та, что лично вломилась в полицейский участок, хмурилась, глядя на следы от ремней, и просила сделать вещь лично для нее.

Собрав листы в стопку, я поплелся к кровати. Проект вышел мощным, в прежней жизни я бы вцепился в него, но что-то мне не нравилось.

Повалившись на кровать, я честно попытался уснуть. В темноте под веками почему-то настойчиво всплывали виды Мальмезона. Спустя десять минут бесплодных попыток отключиться пришлось с тяжелым вздохом вставать и снова тянуться за бумагой.

Почему-то воображение представило Мальмезон и Жозефину среди растений, вдали от парадных комнат.

Даже сейчас, поздней осенью, в разговорах то и дело всплывали оранжереи и рисунки роз. Я едва не подпрыгнул, но вовремя себя одернул. Буквально пару часов назад тебе прямым текстом объяснили, как сильно заказчица устала от украшений с авторским подтекстом. Ты, кажется, проникся, раскаялся, а теперь придумал очередной символ — мало нам саламандры, давайте еще и розу приплетем.

Подумав немного, я сообразил, что банально к себе придираюсь. Никакого скрытого ребуса здесь нет: Жозефина искренне любила эти цветы, сама их выращивала и могла часами обсуждать новый сорт без всякой оглядки на глубокие ювелирные смыслы. Если кто-то спросит о причинах такого выбора, ответ уложится во фразу «ей просто нравится». Этого вполне достаточно.

Первый набросок, банальный цветок, пара листьев и короткий стебель, вышел жалким. Добротная брошь для зажиточной парижанки не соответствовала размаху, который позволяла мне императрица.

Воображение подсказало только что срезанную для букета ветку с асимметрично раскрытым цветком: туго скрученные внутренние лепестки, слегка отогнутый наружный край. Снизу расположились два листа, сбоку — небольшой бутон. Композиция размером почти с ладонь должна была лечь на платье по диагонали от середины корсажа к плечу, сохраняя возможность перенести крепление выше, к самой прическе. Вот это уже походило на стоящую вещь.

Набросав силуэт императрицы в вечернем платье, я «примерил» розу к линии корсажа. Цветок откровенно терялся на фоне ткани, поэтому пришлось сдвинуть его к открытому плечу, чтобы стебель повторил изгиб выреза. Всё равно чего-то не хватало. Через несколько минут вспомнилась техника «en tremblant», это когда детали украшения, лепестки цветов или крылышки бабочек, крепятся на тканые подвижные пружины или качающиеся микрошарниры.

Местные мастера освоили ее задолго до моего появления, сажая часть оправы на тонкую пружину. Делать розу, которая непрерывно тряслась бы на груди, как паралитик, я не собирался. Куда изящнее посадить на жесткий крепеж основную ветку, оставив легкую подвижность только бутону и краю распустившегося цветка. При шаге бутон будет едва заметно кивать, малейший поворот корпуса изменит угол розы, и грани поймают свет, снова притягивая взгляд.

Вариант со сплошной красной заливкой меня не устраивал, живой цветок устроен хитрее: к сердцевине оттенок сгущается, ближе к краям светлеет. Такой переход придется собирать из разных минералов: в центр посадить плотные розово-красные рубины, вокруг них мягкую шпинель, на внешние лепестки пустить светлые топазы. Зрителю будет плевать на геммологические термины, если мозаика даст плавный переход от насыщенного ядра к прозрачным краям. После нескольких штрихов на эскизе цветок наконец приобрел нужный объем.

Замостить листья одинаковыми изумрудами вышло бы слишком скучно, поэтому один из них я загнул вверх, подставив под воображаемый свет, второй спрятал в тень под лепестки. Для контраста потребуются камни разных тонов, причем часть поверхности лучше перекрыть прозрачной зеленой эмалью по золоту, чтобы ветка не утонула под сплошной драгоценной чешуей. У внешнего лепестка появилась крошечная точка бриллианта, изображавшая оставшуюся после полива каплю воды. Сперва я добавил было вторую, но тут же убрал. Одиночной белой вспышки на фоне рубинов вполне достаточно — надо без тайных посланий, просто красиво. После истории с саламандрами это уже прогресс.

Разминая затекшие ноги, я прошелся по комнате, игнорируя болью плечо и ноющую шею. Благо мозги работали как часы, и, вернувшись к столу, я занялся механикой сборки.

Каркас ветки отольем из золота, под цветок пустим тонкую основу, скрытую под камнями, бутон посадим на шарнир. С креплением самой розы придется повозиться: сначала выточить черновой вариант из дешевого сплава и на нем подобрать пружину. Технология для местных ювелиров вполне прозрачная, зато подбор камней я решил оставить за собой.

Имея дело с десятками цветных минералов, гнаться за чистотой каждого не обязательно, важнее правильно его посадить. В старых гарнитурах наверняка пылятся рубины и шпинели, годами не видевшие света из-за неудобных пропорций, плюс парижские дилеры охотно подкинут на выбор пару коробок. Работу можно разделить: эмальеру отдать листья, мастеру-золотарю — каркас, а самую сложную часть с окончательным отбором и монтажом камней я заберу себе. И надежнее, и интереснее.

Я снова посмотрел на эскиз. Розовый переход минералов возле открытой кожи, темная сердцевина цветка, зеленые оттенки на листьях наконец сложились как надо. При шаге бутон едва заметно вздрогнет, при повороте корпуса роза изменит наклон и на секунду высветит крошечный бриллиант на лепестке. Выставлять напоказ металл и наваливать караты ради нулей не надо. Получалась живая драгоценная ветка, сделать которую будет трудно. Этого хватило, чтобы выбор склонился в ее пользу.

Положив рядом чертеж бриллиантового «Света», я сравнил оба варианта. Первый проект требовал точного расчета и прорвы камней, поэтому бросался бы в глаза на любом парадном приеме. С розой получалось иначе. Неискушенный гость мог пройти мимо, кто-то более внимательный обязательно зацепился бы взглядом. Я прекрасно понимал, за какой из двух заказов возьмусь с большим удовольствием, хотя от бриллиантов отказываться тоже не хотелось.

По часам выходило, что за столом я просидел куда дольше запланированного, хотя за окном всё еще стояла ночь. Любой разумный человек на моем месте отполз бы в кровать. Я даже успел собрать листы и потушить одну свечу, когда я вспомнил Жозефину с открытой линией плеч.

Для такого выреза нужна иная конструкция украшения, так что пришлось придвинуть к себе очередной чистый лист.

Я схематично набросал плечи Жозефины, хотя на этом по-хорошему следовало остановиться. Два проекта за ночь при отбитом плече и строгом запрете лекаря на любые нагрузки — результат более чем достойный. Перо уже упало на стол, тело приготовилось отползти в кровать, но эскиз снова зацепил внимание. Открытая шея, тонкие ключицы, светлая ткань платья, а ведь в таком виде императрица чаще всего блистала на вечерних приемах.

Первая линия жемчуга легла вокруг шеи, вторая спустилась ниже, очерчивая ключицы, две последующие дуги разошлись к плечам. Получился до смешного дорогой золотой невод. Я скомкал испорченный лист и взялся за новый.

Раньше мне доводилось работать с украшениями, выходящими далеко за рамки обычных ожерелий. Композицию выстраивали с учетом шеи, плеч, кроя платья и даже прически, связывая драгоценность с обликом женщины. Технологическая магия отсутствовала, мастера моего века просто привыкли отталкиваться от анатомии человека и уже под нее подбирать конструкцию.