Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 68
Наконец все сошлось. Потому и не годились три ночных эскиза: «Свету» требовался бальный зал, «Розе» — определенное платье, «Вуаль» я вообще вымерял по ее плечам. Каждая работа слишком связана была с самой Жозефиной, с лицом, фигурой, манерой носить платье.
— Тогда вам прямая дорога к скульптору.
— Скульпторов у меня предостаточно.
— К живописцу?
— Григорий, не паясничайте.
— Понял. Портреты вас не удовлетворяют.
Она вернулась к столу и посмотрела на меня.
— Мне нужна работа ювелира.
Вот теперь стало интересно. Даже идея зародилась. Я перевернул лист и несколькими штрихами наметил низкое овальное основание. От него вверх пошли тонкие линии будущих ветвей.
— Небольшая композиция, высотой и шириной в стену этой комнаты. Больше делать не стоит.
— И что же это?
Еще раз покосившись на заснеженный сад, я ответил:
— Мальмезон.
Жозефина придвинулась ближе. Под пером появилась ветка, за ней несколько листьев и едва раскрывшийся бутон.
— Возьмем растения, без которых Мальмезон уже трудно представить. Розы, само собой. К ним еще два-три узнаваемых вида. Только изображать придется точно, со всеми изгибами и прожилками. Пусть кажутся живыми.
— Из камня?
— Отчасти. Усыплем каждый лепесток бриллиантами. Стебли отольем в золоте, листья местами покроем эмалью. Где подойдет — пустим серебро. Камни пригодятся для цвета и света, понемногу.
Жозефина не сводила глаз с наброска.
— И растения вы будете рисовать с натуры?
— Можно. Только возни много.
— У меня есть Редуте.
Карандаш едва не выскользнул из пальцев.
— Тот самый Пьер-Жозеф Редуте?
— А у вас есть на примете другой мастер ботанической иллюстрации?
Ну конечно. Чего еще ждать? Жозефина могла просто послать за человеком, чьи альбомы через два века станут настольными у ботаников, художников да еще и у половины ювелиров, которым взбредет в голову заняться цветами.
— С его рисунками дело пойдет гораздо быстрее.
— Я распоряжусь, чтобы вам дали все, что касается растений Мальмезона.
Старый мастер из двадцать первого века, которого я последние дни усердно держал на коротком поводке, тут же оскалился и потянулся к работе. Перед глазами уже возникало темное каменное основание, золотые побеги, розы разных сортов с полупрозрачными эмалевыми лепестками, кое-где — мелкие бриллианты, будто капли воды. Симметрия здесь только все испортит; нужен свободный рисунок, как у настоящего куста. При желании можно туда вместить и механику подрагивания листьев и даже музыку…
— Работа затянется надолго, — сказал я и опустил перо.
— Насколько?
Пришлось считать. Рисунки Редуте сильно помогут, однако дальше нужны модели. Понадобится первоклассный золотых дел мастер, эмальер с тонким чутьем на полутона, камнерез, огранщики. Сотни деталей. Подгонка. Переделки. Снова подгонка.
И всю эту ораву придется свести так, чтобы никто не загубил работу остальных.
Вот же ж…
С колье еще можно запереться в мастерской и почти все вытянуть самому. Здесь такой фокус не пройдет. Один возьмет литье, другой выпилит листья, третий займется эмалью. Каждый из этих лучших мастеров Франции увидит, как я веду большую работу, как делю ее между людьми, в каком порядке свожу части.
Французские ювелиры — зубры, да и без моих уроков мастера от Бога. Показывать им еще и то, чему я учился в другом веке, совершенно не хотелось. Русский пленник французской казне подарков не обещал.
Я положил перо. Решение далось тяжко.
— Нет.
Жозефина приподняла бровь.
— Что вам не нравится?
— Все нравится. Вещь выйдет выдающаяся. Потому и отказываюсь.
— Я вас не понимаю, Григорий.
— На нее уйдут месяцы.
— Если начать сейчас, к весне закончим.
Ее спокойная уверенность раздражала. В голосе уже было решены и весна, и работа, и даже то, что я по-прежнему буду исправно сидеть в Мальмезоне с инструментом в руках.
— К весне меня здесь не будет, надеюсь.
Жозефина медленно выпрямилась.
— Простите?
— Я собираюсь вернуться в Россию.
— Вы, кажется, забываетесь. Помните о своем положении.
Боль в плече вдруг прострелила до локтя. Остатки терпения исчезли вместе с ней.
— О своем положении, Ваше Величество, я помню так хорошо, что зубы сводит.
— Тогда с чего вы решили, что к весне будете свободны?
— Хочу вернуться домой.
— Одного желания маловато.
— Потому и говорю: собираюсь. Подорожной у меня пока нет.
Жозефина отвернулась к окну, постояла так немного и прищурилась.
— Вы говорите о весне так, будто Франция уже проиграла войну.
— А вы говорите так, будто меня навеки приписали к Мальмезону.
Голос против воли пошел вверх. Жозефина ответила тем же:
— Я предлагаю вам великую работу! При чем здесь тюрьма?
— Я пленник. Если мне на месяцы вперед назначают работу в доме, который я не могу покинуть по своей воле, разница для меня невелика.
Она осеклась.
Вот и добрались до сути. Главную причину я все же оставил при себе, обучать французских ювелиров своим приемам я не собирался. Хватит того, что они уже успели подсмотреть. Обойдутся. Ума у них своего хватает.
Жозефина посмотрела на незаконченный рисунок.
— Стало быть, вы отказываетесь?
— Да.
— От собственной идеи?
— От работы. Масштаб я уже прикинул: времени уйдет море, людей понадобится еще больше.
— Вы невыносимы, Григорий.
Я отодвинул бумаги с ночными набросками.
— Вполне возможно. Зато этот невыносимый человек пока сам решает, на что потратит остаток жизни.
Жозефина резко поднялась.
— Довольно.
Я встал следом.
— Согласен.
— Надеюсь, завтра вы будете сдержаннее.
Вот тут стоило прикусить язык, вот только Остапа понесло…
— Завтра я все еще буду русским пленным. А за кротость нрава поручиться не могу.
Несколько секунд Жозефина смотрела на меня. Я поклонился и пошел к выходу.
— Григорий.
У самой двери пришлось остановиться.
— Рисунки забыли.
Я оглянулся на лист с овальным основанием и первыми ветвями.
— Оставьте себе, Ваше Величество.
— С чего такая щедрость?
— Вы хотели вещь, которая навсегда останется в Мальмезоне. Пока большего предложить не могу.
Жозефина ничего не ответила.
Дверь я прикрыл чуть громче, чем позволяли приличия. Пусть подавятся этой макулатурой. То же мне, нашли себе раба.
Заключительный том цикла тут: https://author.today/reader/636281/6083162