Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 48

— Трещину видно сразу. А вот чужие решения угадывать сложно.

— Даже решения Наполеона?

Усмешка уже тронула губы, но тут же исчезла: Жозефина спрашивала всерьез. Кажется, она подошла к той грани, ради которой я в принципе нахожусь именно здесь.

— Бонапарт мог остановиться раньше. Мог выиграть генеральное сражение или принудить Александра к миру. Здесь невозможно угадать. Не стоит из меня делать пророка.

У нее на столике была карта европейской части России. Жозефина пододвинула ее ко мне.

— В Италии, Австрии и Пруссии французская армия кормилась за счет занятых земель. — Она коснулась бумаги пальцем. — Почему в России прежний порядок перестал работать?

Зрит в корень. Так я и рассказал. Но, с другой стороны, Жозефина ко мне добра — хотя не знаю почему. Может надо быть к ней добрее?

— В Европе корпуса шли через густонаселенные земли. Рядом почти всегда находились города и склады. В России расстояния огромные, деревни бедные, а русские перед отходом выгребали все до зернышка. По одной дороге прошли десятки тысяч людей и лошадей. Последним колоннам оставалась пустая земля.

— Наполеон мог остановиться, — задумчиво прошептала она.

— Мог. Тогда пришлось бы признать провал кампании и объявить всей Европе, что Александр плевал на его ультиматум. С каждым переходом на восток повернуть назад становилось труднее. После пленения и смерти ключевых маршалов многое изменилось. Нужно решать: отступление, зимовка среди разоренных земель или попытка выпросить мир.

— Значит, теперь ему требуется перемирие.

— Судя по слухам, ему нужно время, чтобы собрать отставших, перераспределить лошадей и снова вытянуть толпу в колонны. Русским такая передышка ничего не даст, поэтому Александр его не слушает даже.

Тонким пальцем Жозефина провела по дороге от Смоленска на запад.

— Вы блестяще объясняете происходящее сейчас.

Мне нечего было ответить. Жозефина долго молчала.

— Я сама подогревала сплетни, когда показывала ваши работы гостям, — наконец сказала она. — Хватит. Отныне заказчики будут забирать украшения без представлений. В моем салоне их больше не обсуждают.

— А мастерская?

— Пока министерство не прислало новый циркуляр, работайте. Я перестану подбрасывать полиции поводы.

Копии эскизов Жозефина сгребла со стола, сунула управляющему и приказала утром вернуть яшму хозяйке. Подвеску с саламандрой с шеи она так и не сняла.

Перед уходом я поблагодарил ее.

Жозефина ответила, что мои благодарности пригодятся позже, когда станет ясно, во сколько ей обойдутся русские загадки. Сказала она это тихо, даже без упрека.

На следующий день у ворот загрохотали колеса. Из закрытого экипажа высадилась столичная команда: особый комиссар Министерства полиции, двое сыщиков и писарь. Жозефина приняла их в малой гостиной, затем велела привести меня.

Комиссар по фамилии Ватель шлепнул на стол бумаги, перевязанные серой тесьмой. Назвал меня по имени и сухо осведомился, в каком чине я состоял на момент пленения.

— Прапорщик.

— Ваш русский представитель указал в списках на обмен другой чин.

Из папки Ватель достал французский перевод и незаверенную копию русской выписки. Оригинал с печатями, видимо, осел в военном министерстве. По краям бумаги виднелись дата приема, подпись французского комиссара по пленным и штамп Главной квартиры.

Задуманная Толстым цепочка сработала.

Еще до оставления Смоленска русские и французы договорились обменять тяжелораненых. Наш парламентер под шумок привез поименные списки пленных и приложил бумаги на тех, кого произвели в следующий чин уже после пленения. Французский комиссар сгреб все разом. Штабной курьер доставил бумаги в Главную квартиру, оттуда их с оказией переправили в Париж.

— Министерство получило эти документы через комиссара по обмену, — пояснил Ватель. — Нам требуется подтвердить вашу личность.

В русском тексте стояла до боли знакомая канцелярская формула: «Высочайше пожалован чином штабс-капитана, с зачислением по армии, за отличие при исполнении особого поручения». Ни слова про Наполеона, ни намека на обстоятельства моего пленения.

Дата приказа… В тот день меня еще трясло в телеге французского обоза; в горячке я порой не разбирал, кто меняет мне повязки. А в штабе уже знали: дело сделано. Знали — и верили, что я жив.

Несколько секунд я просидел, уставившись в канцелярские строки, которые догнали меня через всю охваченную войной Европу.

— Имя и прежний чин указаны верно? — Голос Вателя заставил поднять голову.

— Верно.

Он подал перо для письменного подтверждения. Под французским переводом я черкнул, что бумага относится ко мне и на момент пленения я состоял прапорщиком. Подпись удостоверяла личность: штабс-капитаном меня сделал император Александр.

Жозефина пробежала глазами перевод.

— Ваш государь произвел вас сразу штабс-капитаном?

— Именно так гласит русский документ, ваше величество, — ответил Ватель.

Бумаги он спрятал и положил на стол приказ министра Фуше. Коротко и ясно: мастерскую опечатать, журналы и эскизы изъять, все имущество описать. Главным пунктом шло расследование — не передавал ли русский офицер военные сведения и не занимался ли политической агитацией посредством ювелирных изделий.

Жозефина потребовала проводить обыск при ней либо при управляющем: в мастерской хранились драгоценности ее гостей. Ватель спорить не стал и согласился.

Мы спустились в мастерскую. Писарь принес оба журнала и дополнительную опись. Ватель сверил даты, полистал страницы.

Комиссар ничего не нашел, но все же заявил:

— В любом случае, пройдемте с нами, господин Саламандра.

Он указал мне на дверь. Вот теперь я вляпался по-крупному. Жозефина тут уже не поможет.

Глава 20

Мы уже дошли до передней, когда Жозефина нагнала Вателя и потребовала документы. Комиссар нехотя достал сложенный лист с печатью Министерства генеральной полиции. Предписание в Париж, давать объяснения. Букет обвинений висел отличный: распространение панических слухов, работа на русскую разведку, утаивание чертежей неких адских машин.

Жозефина дочитала бумагу.

— Где его будут держать?

Ватель назвал адрес у западной заставы — как я потом узнал, один из тайных домов министерства. Жозефина тут же выставила условия, управляющий должен знать о моем прибытии, а мне отдадут сменную рубаху, теплый жилет и мазь для ран. Комиссар поморщился, но на вещи согласился, да и лекарство велел сдать конвойному.

— Господин Григорий остается русским офицером, — припечатала Жозефина. — Завтра жду от вас письма.

Ватель покладисто кивнул. Оба понимали, что эту партию разыграют люди повыше калибром, слишком далеко от Мальмезона.

Ювелирный инструмент остался в опечатанной мастерской. От управляющего я принял тощий узелок с вещами. Попрощавшись с Жозефиной, побрел к карете, опираясь на трость.

У крыльца ждали верховые, кучер и офицер конвоя. Ватель укатил вперед, а напротив меня уселся Лемер, бригадир жандармерии, эдакий хмурый унтер с цепким взглядом. Он сразу велел держать руки на коленях и предупредил, что остановок в пути не будет.

Спорить не хотелось. Жозефина, конечно, выбила мне человеческие условия, но по факту полиция технично выдернула меня из уютного плена прямо на этап.

У заставы встряли, караульные дотошно шмонали вереницу торговых телег, так что кучер аж вожжи натянул. Офицер конвоя спешился, подошел к переду. Говорили вполголоса, но было слышно.

Обсуждали, правда ли Смоленск проклят. Офицер в ответ выдал свежую сплетню. Якобы в Варшаве какой-то поляк разговорился с русским пленным, и тот назвал Смоленск Козельском. Французы историю знали плохо, так поляк растолковал: мол, была в древности такая крепость, где армию завоевателей семь недель в мясо рубили.