Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 46

— Давление? — коротко спросил Ларош.

Назвал нижний предел, при котором брак расходится по швам. Француз удовлетворенно чиркнул пером: полезную цифру он получил. Рабочее давление и порядок повторных проверок пусть добывает сам.

Бержье поднес клапан к свету, ковырнул нутро ногтем и прищурился.

— Седло притирали после сборки, верно? Круговая риска осталась. Какой абразив брали?

Мужик оказался хорош, плечи сами напряглись.

— Мелкий порошок с маслом. От крупного зерна остаются царапины, и воздух уходит.

— Как плотность проверяли?

А может в молчанку играть? Вряд ли это хорошая идея. Уж лучше пускать их по ложным следам.

— Воздухом. Сначала на малом давлении, потом еще раз после окончательной сборки.

Бержье глянул поверх лупы. Заминку он засек, шельма, писарь тут же сделал пометку.

Леклер постучал пальцем по столу:

— Мы допросили двоих пленных из-под Вильно. Они утверждают, что стрелки меняли баллон целиком, а пустые относили к насосной телеге.

Да ладно. Даже так? Я еще надеялся, что в тактике они плавают. Напрасно, отпираться смысла не было.

— Так быстрее. Качать воздух под огнем — то еще удовольствие.

Оружейник занес ответ в бумаги. Каждую мою фразу он примерял к возможностям производства. Когда начали расспрашивать про детали устройства, пришлось упереться в то, что делал только отдельные детали, всю схему не видел, да и никто не видел. Секретность, сударь. Вроде поверили. Может, еще не знают всего, поэтому пока верят. Пусть думают, что Кулибин придумал, а я только детали мелкие делал, вроде логично, можно верить.

После баллонов Ларош взялся за насос. По наводящим вопросам стало ясно, что целого агрегата французы не добыли. И то радует. Общую схему они представляли, но до деталей пока не добрались.

Я перечислил самые обычные болячки. Обозные насыпали песка во вскрытый цилиндр, пересушили кожу, забыли про смазку, качали без передышки — вот агрегат и сдох. Размеры, выкройки и верный порядок сборки пускай изобретают сами.

— Сколько прислуги у телеги? — допытывался инженер.

— Два человека и хм… кучер.

— Кто учит?

— Офицеры и мастера Отряда.

Полицейский вытянул шею, однако фамилий не дождался.

Наконец добрались до оптики. Какой-то подстреленный галл все-таки разглядел русскую винтовку с медной трубкой. Теперь Леклер выпытывал про крепеж и про то, насколько отдача сбивает прицел.

Тут я наболтал про кожаные колпачки, сушку после дождя, протирку мягкой ветошью. Стукнул ствол — топай к инструктору на перепристрелку. Почти правда, забавно будет посмотреть на их потуги воплотить все в реальность.

Под конец Ларош добрался до «спиртовой машины». Появились два эскиза, намалеванные со слов очевидцев и совершенно друг на друга не похожие.

— Малый котел, цилиндр, маховик, — полковник водил пальцем по бумаге. — Ваши люди жгли спирт. Какую работу выполняла эта машина?

На чертежах был агрегат похожий на паровой котелок. Умники свято верили, будто мы греем спирт.

Грех было упускать такой подарок. Пусть годами пытаются заставить паровую машину работать от спиртовой горелки и ходят кругами возле двигателя внутреннего сгорания.

— Все верно, — подтвердил я с самым серьезным лицом. — Спирт дает сильный жар. Малый котел вскипает быстро, давление растет прямо на глазах.

— Следовательно, запускали ненадолго, — кивнул Ларош. — Такое топливо слишком дорого для постоянной работы.

Я пожал плечами. Главное, не рассмеяться.

Ларош задержал на мне взгляд, что-то почуяв, однако за подробности цепляться не стал. В паровую природу двигателя они верили.

Мурыжили меня часа три. Гоняли по кругу, раз за разом подсовывали редуктор. Бержье вытянул прилично: я подтвердил притирку, поштучную работу редукторов и смену баллонов в бою. Зато размеры, состав смазок, чертежи телеги и устройство двигателя остались при мне.

Перед уходом жандарм сунул протокол на подпись. Ларош собрал бумаги, перевязал папку и вдруг произнес:

— Сделать штучный образец Франция сумеет. Но порядок этой работы мсье Саламандра нам так и не раскрыл.

Произнес он это без политеса, и стало как-то зябко.

На выход меня повел конвойный. Утро получилось паршивым: французы откусили приличный кусок сведений. Впрочем, кое-что досталось и мне. Теперь было ясно, чем они располагают. Бесило их жгучее желание докопаться до устройства «инструментария» Отряда.

Через пару дней после отъезда Лароша полицейский хлыщ приволок в мастерскую здоровенный гроссбух. С той минуты писарь должен был протоколировать каждый мой чих: имя заказчика, вес металла до грамма, число набросков и точное время бесед. По вечерам он складывал эскизы в стопку, запирал ее вместе с моими инструментами, а надсмотрщик ставил на шкаф сургучную печать.

Новые порядки Жозефина встретила недовольством, при этом высказалсь прямо при управляющем. Полицейский попытался прикрыть лавочку до особого распоряжения из Парижа, однако официальной бумаги у него не оказалось. Императрица изящно прижала его к стене и потребовала основания для изменения условий моего содержания.

Возразить жандарму было нечем. Он поскрипел зубами, ограничился учетом и приставил к первому писарю второго, чтобы один стукач надзирал за другим. Французская бережливость, да уж.

За три недели через мои руки прошли семь заказов. Большей частью рутина: починить защелку, вернуть на место оторванный подвес, укрепить расшатанную оправу камеи. Хозяева забирали побрякушки, рассыпались в благодарностях и вскоре о них забывали. И все даром. Не то, чтобы я нуждался в деньгах, но все же. Наверное, именно поэтому я и «шутил» с этой работой.

Вокруг трех украшений поднялась буря, хотя политикой там и не пахло.

Первой была золотая брошь в виде имперского орла. Дама носила ее на парадных платьях еще со времен коронации Наполеона. Коготь на правой лапе отломили черт знает когда, после чего какой-то парижский коновал залил трещину грубым наплывом припоя. Хозяйка цеплялась этой блямбой за шелк, а под оловом держалась совсем уж хлипкая перемычка.

— Сможете вернуть как было? — вздохнула дама.

— Могу удалить лапу целиком и припаять новую, только это не лучший выход.

Сошлись на сохранении оригинала. Сняв лишнее олово, я подложил с изнанки крошечную золотую шину и зашлифовал край. Коготь получился куцым рядом с соседними, зато брошь перестала драть платья.

Перед выдачей чиновник едва ли носом не водил по орлу.

— Почему новый коготь не сделали?

В сотый раз пришлось объяснить про старую пайку и истонченный металл.

— Нельзя ли счесть это увечье… намеком на состояние французской армии? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Считайте на здоровье. Можете еще постановить, что прежний ювелир предрек русскую кампанию за несколько лет до ее начала.

Писарь выронил перо. Чиновник цыкнул и приказал эту фразу в протокол не вносить.

Через неделю дама примчалась снова. На первом же званом вечере какой-то отставник брякнул, что ее орел вернулся из России с потерями. В другом салоне сплетню раздули: русский пленник из вредности отказался чинить птицу, наслушавшись вестей из Смоленска.

Следующей появилась молодая вдова. Она принесла темный итальянский камень, купленный покойным мужем. Прежний ювелир почти утопил его в глухой тяжелой оправе, и камень совершенно потерялся.

Я освободил вставку, вырезал тонкую серебряную подложку и закрепил ее четырьмя лапками. Сверху пустил две легкие дуги: они скрывали сколы и одновременно служили петлей для цепочки.

Забирая заказ, вдова расплакалась. В переплетении дуг ей почудилось пустое кресло — память о муже. Трогательно. Через пару вечеров светские языки выселили покойника и усадили туда отбывшего из Парижа Наполеона. Подвеска чудесным образом превратилась в «пустой трон империи».

Надсмотрщик приволок украшение обратно. Рядом переминался новый писарь, глядевший на меня испуганно.

— В этих дугах зашифровано отсутствие императора на троне? — подозрительно спросил чиновник.