Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 45

— На прошлой неделе у мадам де Вилье. — Капитан удивленно вскинул брови. — Резался в карты до полуночи, хотя лекарь гнал его в постель.

О как. Аж отлегло. Этот черт, оказывается, ведет светскую жизнь. По словам капитана, французский комендант отпускал графа в салоны под честное слово, разумеется, с конвоем. Толстой, как я понял, больше слушал, понемногу подбрасывал армейские байки и ловко втирался в парижское общество. Сегодня познакомился, завтра снова сел за тот же стол — так связи и заводятся.

Позже я познакомился и с мадам де Вилье, дамой в зеленом шелке.

— Вы ведь вместе ехали из Варшавы? — начала она. — Ваш граф совершенно не умеет вовремя остановиться. Обещал уйти после одной партии, просидел еще три.

Я тут же расспросил о своем друге, недовольно косясь на соглядатая невозмутимо слушающего наш разговор. Я был прав, Толстой просаживал деньги с толком и понемногу обрастал знакомствами.

Тут же подступил художник и пристал с вопросами о мелкой насечке. Пришлось показывать огрубевшие пальцы, объяснять, как я менял хват штихеля, давая отдых простреленному плечу. Мадам де Вилье слушала с любопытством, хотя минуту назад ее занимал один граф.

За ужином меня посадили недалеко от хозяйки. Жандарм маячил у портьеры, мой надзиратель жевал рябчика через одного гостя от меня. Я больше слушал. О Толстом говорили уже как о своем: кому-то он сосватал отличную лошадь, кого-то вытащил из карточного долга, третьего помирил с хозяином дома после пьяной выходки. Граф в своем репертуаре.

К полуночи прием свернули. Музыканты укладывали инструменты в футляры, слуги несли плащи. Я перехватил трость, собираясь отпроситься в свою каморку, однако мадам де Вилье снова преградила путь. Министерский «хвост» сходу навострил уши.

— Вы говорили, что камень нельзя зажимать возле трещины. Объясните подробнее. — Она указала на шею Жозефины, стоявшей у камина.

Пришлось немного задержаться и вкратце описать, указал на четыре точки крепления.

— Передняя лапа обхватывает целый край. Возле трещины оставлен просвет: пережмешь серебро — камень однажды лопнет от перепада температуры.

Я смотрел на Жозефину, которая о чем-то болтала у камина, теребя цепочку с саламандрой.

— Часто русские мастера клеймят свои работы? — вдруг поинтересовалась мадам де Вилье.

— Если мастер отвечает за вещь головой, знак ему полагается. Во Франции эту саламандру и без того связали с моим именем.

— Жозефина считает, что вы сделали это из чистого упрямства.

Я покосился на императрицу. Та мило щебетала с седым генералом и нас не слышала.

— Ее Величество зрит в корень.

Дама понимающе усмехнулась, хотя развивать скользкую тему под ухом у полицейского не рискнула. Она заговорила о русских ювелирных школах. Без особого энтузиазма я рассказал, как подмастерья годами гнут простые касты, набивая руку на одинаковый нажим штихеля, и лишь потом получают дорогие камни. Имена своих ребят из мастерской опустил. Обойдутся.

Тем временем гости начали расходиться. Лакеи носили в прихожую плащи и шинели, офицеры раскланивались с хозяйкой. Чинуша из министерства заносил в блокнот каждого, кто задерживался возле меня.

Мадам де Вилье дождалась, пока очередная пара повернется к выходу, и протянула руку для прощания. Я наклонился для поцелуя. Вдоль ее ладони, прижатая безымянным пальцем и скрытая краем шелковой перчатки, лежала узкая полоска бумаги. Я поддержал кисть снизу и она легким движением вложила записку мне в ладонь прежде, чем я выпрямился. Пальцы сами сомкнулись, рука спокойно опустилась вдоль бедра.

— Благодарю за весьма познавательный рассказ, господин Саламандра, — произнесла она с ледяной светской учтивостью.

Дама порхнула к Жозефине, обронила пару дежурных фраз о грядущем музыкальном вечере и отбыла. Лицо ее не выдало ничего.

Я попрощался с Жозефиной и под бдительным оком соглядатая направился к себе в коморку, где наконец-то остался один.

Я раскрыл бумажку. Даже не сомневался в авторстве.

Федор Иванович… В Париже торчал меньше недели и уже успел обзавестись надежной связной. Узнай об этом Аннушка, сперва выслушала бы графа, затем спустила бы с него сто шкур. Толстому осталось бы прикрываться государственной необходимостью. Жаль, такого зрелища я не увижу.

Улыбка сама вылезла. Я вчитался в текст.

«Смоленский дом закрывают. Зимовать гостям не дают. Наши гонят их на запад. После налета на штаб, Даву ранен. Подробности добуду».

Подпись, разумеется, отсутствовала.

Я пробежал записку еще раз. Третий из списка ранен. Какая же гордость за Отряд. Захотелось пуститься в пляс или спеть что-нибудь, да хоть бы и «Катюшу».

Само известие стоило многого: стрелки достали штаб, французский корпус на марше остался без головы. При отступлении даже два дня сумятицы в приказах обойдутся дорого.

Федор торчит здесь, со мной, зато Юсупов, Давыдов, Фигнер и остальные продолжают дело сами: выбирают цели, гоняют «Авроры», бьют из пневматики и исчезают до подхода кавалерии.

Вот ради чего я возился с оружием и учил Отряд. Судя по короткой строке, парни прекрасно справлялись и уже вошли во вкус.

Смоленск сдан без Бородино. Было «Можайское стояние», была попытка зазимовать в окрестностях Смоленска, но наши не дали. Наполеон гонит корпуса на запад, русские висят на хвосте и выбивают курьеров со штабными. Пусть у французов остается хоть сто тысяч штыков — много ли от них проку, когда приказ плутает где-то по разбитой дороге?

Но как же зыбко все. Армия-то не стала настолько меньше. Мне кажется, все же будет генеральное сражение. Главное, чтобы Наполеон не заманил в ловушку опьяненные ситуацией русские войска.

Заслышав шум за дверью, я бросил в камин бумажку.

Дождавшись, когда бумага рассыплется серым пеплом, я вздохнул свободно. Управляющий заглянул в комнату и сразу ушел.

Душу разрывало, эйфория переполняла, хотелось петь…

Глава 19

Ноябрь 1812 г. Мальмезон, Франция.

Ни свет ни заря управляющий вытряхнул меня из постели. Только вчера вечером пришла весточка от Толстого, а сегодня пожаловали гости из Парижа — военные специалисты, а при них полицейский чин. Везти меня в город жандармы поленились, поэтому допрос устроили прямо здесь, в мальмезонской мастерской.

Пока я натягивал сапоги, в голове вертелись строки из записки Федора Ивановича. Наполеон оставляет Смоленск. Даву выбыл. Парни из Отряда работают. В России, маховик уже раскручивался вовсю.

У длинного верстака переминались четверо. Инженерный полковник Ларош притащил пухлую кипу бумаг с расчетами, артиллерийский капитан Леклер — журнал стрельб. Оружейник Бержье еще с порога потребовал лупу и набор малых мер. Сбоку, рядом с писарем, пристроился полицейский хлыщ.

Да уж, господа, кажется, я знаю как пойдет разговор. Что ж, начнем этот театр абсурда. Я сдержал смешок.

На столе они разложили трофеи: кусок цилиндра, погнутый клапан, распиленный воздушный баллон и даже смятый в лепешку редуктор. Обидненько. Хотелось, подольше держать эти трофеи подальше от врага. У меня даже настроение упало.

«Аврора», сомнений никаких.

— Присаживайтесь, мсье Саламандра. — Ларош указал на табурет. — Нас интересует, как устроены ваши винтовки и каким образом ваши винтовки выдерживают походную грязь. Начнем с резервуара.

Запахло жареным, дилетантами здесь и близко не пахло, ребята знали, куда смотреть.

Инженер ткнул пальцем в продольный разрез баллона. Как русские отбирают металл перед сваркой? Пришлось кормить их байками про пробную ковку, осмотр излома на глазок и отбраковку полос с раковинами. Местные заводы состав стали толком держать не умели, поэтому мастера судили о болванке по цвету каления да проверяли ее на изгиб. Для здешнего уровня звучало правдоподобно.

— Сваренный баллон прессуем отдельно, — пояснил я, размеренно постукивая набалдашником по колену. — Накачали, спустили, проверили шов.