КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 109
По пути пришлось обходить несколько деревень. Был даже пару раз облаян местными собаками, но уважительно, только из‑за заборов. В поле ко мне ни одна блохастая не вышла.
Боятся.
Ещё бы.
Больше всего меня тревожила эта странная безлюдность. Понятно, что война и всё такое – но поля‑то кто обрабатывать потом будет? Или макаронники надеются к весне свою безземельную бедноту нагнать? Не знаю. Надо кого из командного состава цивилизаторского поспрошать.
Одни вопросы кругом.
А потом у одной деревушки увидел знакомые машинки.
СНОВА ПОЛОСАТЫЕ
Южная Моравия, неизвестная деревенька
15 января 1948 года, вскоре после полуночи
Аркадий
Ты глянь, сто́ит только о гадости какой подумать – и вот она, нарисовалась, не сотрёшь! Да ещё целый торнадо сирени, закручивающийся от церквушки. Опоздал! Опоздал, япону мать твою итить!
Тогда хоть отомстим! Нахрапом только не ломись, ты ж один‑таки.
Это я пока один. Да и они – уже не отряд. Сделав своё гнусное дело, солдатня разбрелась по деревне. Грабить, а как же. Теперь‑то, по их мнению, всё вокруг ничейное получается…
Зубы, зубы синие спрячь…
Это верно. Не сиять сигнальным фонарём. И быстро, пока начальних их не чухнулся!
Не рассуждая об особой тактике, я перескочил через низенький заборчик ближнего двора, где, как подсказывал мне нюх, орудовали двое. Метнулся через огород к сарайкам. Скрал вражин по одному. Первого у тех же сараек встретил, когда он (довольный, с‑с‑сука!) с двумя курицами на улицу выходил. Так и умер, тварь, как те курицы – со свёрнутой шеей. А нехрен!
Его напарник так звенел ложками в доме, что за его спиной не то что полуоборотившийся я пройти мог, там и взвод бы промаршировал! Опять же, увлечение чужим столовым серебром до добра не доводит. Это я вам авторитетно заявляю. Вызывает внезапные сквозные отверстия в организме.
Поднял обоих кадаврами и с приказом «Убить всех, кто в полосатой форме!» отправил на зачистку. Маловато, но на первое время сойдёт. Тем более, что я столько в них сирени вбухал – задолбаетесь упокаивать! Ну и сам следом пошёл.
Самое поганое, что эти мародёры уже половину деревни обошли. И скидывали всё, что награбили, ящиками и кулями в поджидающую технику. Два обычных грузовичка уже были набиты под завязку, и погрузка шла в гусеничный ползун с тяжёлым пулемётом на кабине. Это как‑то уж совсем дико – таким образом тяжёлую технику использовать, но, похоже, начальник этого отряда был настроен выскоблить деревню до донышка.
Смотри‑ка, на поток дело поставлено! – со злостью сказал Зверь.
Смотрю, – с неменьшей злостью в ответ подумал я. – И куда это добро потом? Надо бы поинтересоваться. Не с целью личного обогащения, а так, наведаться с инспекцией. Узнать: кто там такой хозяйственный, и умеет ли он выбитые зубы сломанными пальцами собирать?
А пока мои войска достаточно быстро прибавлялись – в следующем доме двое, потом ещё один на улице у того самого ползуна, куль с барахлом забрасывал. Дальше первая пара заскочила в следующий дом и выволокла оттуда истошно орущего толстого «полосатика», а новая тройка за ноги вытянула из высокой кабины ползуна водителя и, я даже слова сказать не успел, разорвали его втроём на куски. Буквально на три части!
Неаккуратно получилось… Чего мне с этими обрывками делать?.. Поднять можно – навроде тех «лошадей», из лоскутов плоти собранных, которых я в полуобморочном состоянии для госпиталя под Архлебовым смастерил – да неаккуратно будет. И неэкономно. Как эти «лошади» из меня энергию тянули – чуть до состояния мумии не дошёл…
Охренеть у тебя мысли, Аркаша!
А чего? Нормальные мысли. Поди, у некромантов тоже своё понятие о тактике есть. Так что затраты, несоразмерные эффективности, мы отметаем.
То есть, этого из клочков поднимать не будем?
Невыгодно.
Так бы сразу и сказал.
А пока я рассуждал сам с собой, кадавры громили свой собственный отряд. Их уже было за десяток, я особо не считал. И последним островком сопротивления мёртвой армии остался добротный двухэтажный особняк. Прям из двери кадавров встретили пулемётные очереди. Да только зря этот стреляющий в тушки‑то целился. Я уже понял: чтоб с хоть какой‑то гарантией грохнуть восставшего, надо в голову стрелять. И желательно с полной декапитацией*.
*сиречь обезглавливанием
А потом у неведомого пулемётчика патроны закончились. А кадавры у меня – нет. Прискорбно, да? И я так думаю.
СТРАШНЫЙ ДОМ
Я зашел в дом, перешагнув остатки трёх уже не шевелящихся кадавров. И чуть не выскочил назад. Посреди большого зала торчал окровавленный кол, на котором корчилась молодая женщина. А над ней, на лопастях диковинной вентиляторной системы, кружились четыре детских тела. За шею подвешенные. И судя по всему – ещё живые!
– Снять детей!
Я так гаркнул, что ближайшие кадавры аж бегом пододвинули стоящий неподалеку от ужасной карусели стол, запрыгнули на него и вырвали вентилятор с проводами.
– Опускать аккуратно! – рявкнул я, мысленно с ужасом представив, как тупые кадавры бросают детей на пол.
И хорошо, что малыши не видят, какие жуткие рожи бережно укладывают их на пол. Я кинулся срывать с детских шеек верёвки.
– Живите, живите, милые! – И словно в награду получил в спину подряд три выстрела.
Распрямился, раскидывая защитную сферу на малышей и женщину – и её спасём, только вот урода прижучим.
– Ты ещё кто? – Из соседней комнаты в меня целился из диковинного длинноствольного пистолета англ. – Взять живым!
Защиту я, кажется, как из госпиталя сбежал, так и не снимал, даже во сне. Иногда подновлял разве что. А идя в бой, влил сирени в щиты, не поскупился, тем более что было её вокруг – хоть залейся. Так что мне эти выстрелы – как слону дробина.
Откуда этот тип взялся вообще? Я ж велел всех… ах, нет. Приказ кадаврам был: убивать всех в полосатой форме, а этот урод в чёрной англской. Т‑тварь. Если б он детей или женщину зацепил…
Пор‑р‑рвать!
Это обязательно, но чуть позже.
Ага, сначала поговорим.
Неведомый англ высадил остатки магазина в кадавра и был свёрнут в бараний рог. Исполнительные мои!
Хотелось плюнуть в эту рожу, но сперва женщина, поэтому:
– Держать! Рот заткнуть!
Мда, с фантазией у кадавров не очень. Рот ему заткнули кулаком вот буквально, чуть не весь в рот запихали. Я повернулся к женщине, сперва она.
Признаться, я был в ужасе. И в растерянности. Человек, посаженный на кол, умирает долго – иногда десять‑двенадцать часов. В этом и есть дикое изуверство казни – продлить муки. Острие окровавленной палки торчало у женщины справа от шеи, выходя над ключицей. Какие у неё внутренние повреждения, я даже предполагать не возьмусь. Что будет, если я попытаюсь помочь ей также, как Лёхе? Придёт ли она в себя? Потому что как классический лекарь я – величина весьма посредственная, даже с тем запасом зелёной маны, которую за несколько часов с момента подрыва магоблокирующей станции подкопил…
В глазах у женщины плескалась чудовищная боль. Но, на удивление, там было ещё и сознание, удерживаемое неистовой силой воли.
– Потерпите… – пробормотал я, чувствуя, как беспомощно это звучит. – Я постараюсь помочь вам.
Если она сейчас попросит добить её – смогу? Не знаю.
Она вдруг тихо захрипела. Изо рта у неё потекла розовая пена, и это было страшно, даже после всех кадавров, на которых я насмотрелся в последние дни.
– Сни…мить… – больше просипела, чем сказала она. – Сни… мите… м‑ня…
У меня аж руки затряслись.
– К сожалению, я не целитель. Я попытаюсь помочь, но…
– Йа‑х‑х‑х… – захрипела она, и я не сразу понял, что она говорит: – Я… це… цель… х…
– Вы целитель?
Она измученно прикрыла веки.
Господи, надеюсь, это «да». Осталось понять, как её снять. Я почувствовал, как по вискам и шее у меня течёт пот.