Речной Князь 5 (СИ), стр. 58

Я подумал.

— Дальше торговля. Хлынов встанет, поля вспашем, к зиме будем с хлебом. Купцы к нам сами пойдут, потому что мы у Глеба всё отняли и вся река через нас.

— Это я понял, — сказал Бес. — Я не про то спрашиваю. Я спрашиваю: а тебе-то это на что?

Гнус перестал жевать.

— Как это — на что? — спросил он. — Жить хорошо. Всякому надо.

— Не всякий ради «жить хорошо» с князем воюет, — сказал Бес. — Жить хорошо можно и тихо. Взяли бы серебро, разошлись, купили себе по двору в разных городах — и живи. А он вот это всё затеял. Две сотни ртов, войско, трубы железные. — Он поглядел на меня. — На что тебе, Ярик? Ты ж не за куны это делаешь. Куны у тебя и так есть.

Тут они все на меня уставились.

Я поглядел на реку. Она уходила за поворот и в ней отражалось небо.

— Я вам скажу, — сказал я. — Только не смейтесь.

— Не будем, — сказал Гнус.

— Будешь.

— Ну буду. Но потом буду.

— Мне надоело бегать, — сказал я. — Я прибился к Гнезду и первое, что со мной было, — меня хотели скинуть за борт. С тех пор мы всё время от кого-то бегаем. От князя, от заставы, от голода. Прячемся по протокам, живём в лесу, вздрагиваем от каждой лодки на воде. И всякий раз ждём, что придёт кто-то с дружиной и скажет: это моё, кланяйся и плати.

— Так оно всегда было, — сказал Гнус.

— Вот именно. И будет, пока мы слабые. — Я подобрал камешек, бросил в воду. — Я не за куны это делаю, Бес. Я хочу место, где нам не надо будет ни у кого спрашиваться. Где своя земля, свой хлеб, свои стены и такая сила, что всякий, кто придёт с дружиной, сперва подумает. И где детей не забирают в холопы, а бабы не воют, когда с реки чужой парус видят.

Помолчали.

— Город, — сказал Бес.

— Город. Который сам себя защитит.

— А потом?

— А потом ещё один. И ещё. — Я поглядел на него. — Вся эта река, Бес, от истока до устья, могла бы жить иначе. Не под князьями, которые её доят и режут, не под степняками, а сама по себе. Мы уже начали, только сами не заметили: Хлынов, лесные, Устье, что нам обязано. Дальше — как пойдёт.

Гнус присвистнул.

— Кормчий, — сказал он с уважением. — А ты не мелко берёшь.

— Мелко брать смысла нет. Мелкого всякий оберёт.

Бес выудил из котелка последний кусок рыбы, съел и вытер руки о песок.

— Ну, стало быть, будет город, — сказал он легко, будто речь шла о завтрашней погоде. — Талан у тебя, Голова, здоровенный. Я как тебя увидал, так и понял: за этим держись, этот далеко пойдёт.

— А ты бы всё одно держался, — заметил Гнус. — Тебе деваться некуда.

— Мне-то? Мне везде дорога. Я бродник, я вольный.

— Ага. Вольный. Который день за Кормчим ходишь.

— Так за компанию.

— Вот и я за компанию, — сказал Гнус. — Слышь, Ярик. Ты когда свой город построишь, ты мне там лавку дай. Хорошую, на торгу, чтоб посерёдке. Буду сидеть, товар продавать и всем врать, что я тебя учил порох делать.

— Дам.

— Правда?

— Правда. Только на лавке напишу: «Гнус. Врёт с утра до вечера, торгует честно».

Бес заржал так, что вспугнул уток на том берегу.

— Обидно, — сказал Гнус. — Но справедливо.

Костёр догорал. Порох сох на досках, и над рекой уже висел туман.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Завтра пыжи. И банник резать.

— А это ещё что? — насторожился Гнус.

— Завтра узнаешь.

— Кормчий, вот за это я тебя и… — Гнус махнул рукой. — Ладно. Давайте уж прибирать.

Я пошёл к Хлынову. За спиной Гнус что-то доказывал Бесу, Бес хохотал, Рыжий молчал.

Мои друзья. Единственные, кому я мог сказать про город и не услышать в ответ, что я сумасшедший.

Наутро я принёс к костру ворох войлока — весь, какой нашёлся в Хлынове. Дарья отдала со скрипом, поминая, что из этого можно было бы валенки свалять, а я ей на это отвечать не стал, потому что сказать было нечего.

— Резать, — велел я. — Кругляшами.

— Это на что? — Гнус повертел кусок войлока. — Подстилки, что ли, шить?

— Пыжи.

— А пыж — это чего?

Я сел на бревно и начертил на песке трубу. За это время я эту трубу нарисовал раз двадцать.

— Вот ствол. Вот сюда, в самое дно, ложится зелье. Сверху пойдёт ядро. Так?

— Так.

— А теперь думай, — сказал я. — Ядро у нас литое. Оно круглое, да не идеально: где раковина, где шов от формы. И садится оно в горло каморы плотно, а всё же щели остаются. Что будет, когда зелье полыхнёт?

Гнус подумал.

— Толкнёт ядро.

— Толкнёт, а заодно найдёт эти щели и попрёт в них.

— Ну и что? — Гнус пожал плечами. — Пусть себе прёт, ядро-то всё одно вылетит.

— Вылетит. Только вполсилы. — Я ткнул прутом в чертёж. — Огонь, который просочился мимо ядра, ушёл впустую. Он не толкает, он свистит вперёд и всё. И чем шире щель, тем больше уходит впустую. Мы с вами тут ложками зелье мерим, зерно сушим, брёвна рвём — а половина силы уйдёт в щель с волос толщиной.

— Так, а что делать-то?

— Затыкать. — Я поднял войлочный кругляш. — Перед ядром вбиваем вот это. Он мягкий, он под ударом сядет и растечётся по горлу, забьёт все щели. И огню деваться будет некуда.

Бес взял кругляш, помял в пальцах.

— Как пробка, — сказал он.

— Как пробка. Ядро — камень, оно ляжет как ляжет. А войлок мягкий, он под всякую кривизну подберётся.

— А не сгорит он? — спросил Рыжий. — Огонь-то прямо под ним.

— Сгорит. Он и должен сгореть, он одноразовый. Ему надо продержаться один удар сердца — покуда ядро с места стронется. Дальше уже неважно.

— И оттого его мочить надо, — добавил я. — Сухой вспыхнет раньше времени, а мокрый продержится и выйдет вслед за ядром.

— Ага, — сказал Гнус. — Стало быть, мы тут кругляшки режем, чтобы огонь не жулил.

— Именно. Огонь, Гнус, он как ленивый работник: где щель, туда и утечёт, лишь бы не работать.

— Знакомая порода, — согласился Гнус.

Бес взял войлок, приложил к нарисованной трубе.

— А впритирку резать?

— Впритирку. Даже чуть больше, чтоб входил с натугой. Пыж должен сидеть плотно, иначе огонь его обойдёт по краю.

Резали весь день. Дубина выточил из дерева круглое лекало, по нему и резали — обвёл, вырезал ножом, откинул в кучу. Работа была тупая, и оттого языки чесались у всех.

— Кормчий, — сказал Гнус часу на втором. — А вот скажи. Отчего у тебя всё выходит так, что сперва одна вещь, потом к ней вторая, потом к ним третья? Вот труба. Ладно. К трубе зелье. Ладно. К зелью зерно. К зерну ложка. К ложке пыж. Конца этому будет?

— Не будет.

— Как это не будет?

— Так. Всякая вещь тянет за собой другую. Сделаешь пушку — понадобится лафет. Сделаешь лафет — понадобится, на чём его возить. Понадобится возить — понадобится дорога. — Я отложил очередной кругляш. — Так и живём.

— Тьфу, — сказал Гнус. — А я думал, доделаем — и отдохнём.

— Отдохнём. На том свете.

— Вот всегда ты так, — Гнус вздохнул. — Спросишь человека по-доброму, а он тебе про тот свет.

Бес хмыкнул, не поднимая головы от работы.

К вечеру пришёл Дубина — принёс то, что я заказал с утра.

— Держи, Кормчий. Всё, как велел, хоть и не пойму, на что.

Три шеста, каждый длиннее ствола на добрый локоть. На конце одного — деревянная колодка, обмотанная овчиной шерстью наружу и накрепко прихваченная сыромятиной. На втором — колодка гладкая, по размеру канала. Третий с плоским набалдашником.

— Вот это, — я поднял первый, с овчиной, — банник.

— Банник? — переспросил Гнус. — Который в бане живёт?

— Который ствол моет. — Я показал. — Отстрелялись — суём его внутрь мокрым и прогоняем до дна. Он собирает нагар и гасит всё, что там тлеет.

— А чего там тлеть-то будет?

— Пыжа кусок. Обрывок тряпки. Крошка зелья, что не сгорела.

— И что с того?

Я поглядел на них троих.

— А то, что если оно тлеет, а ты сверху сыплешь новое зелье, — оно вспыхнет прямо тебе в руки. И заряжающий останется без рук и без лица. Или без головы, если повезёт.