Речной Князь 5 (СИ), стр. 60

Ствол зашипел в последний раз.

И замолчал.

Микула стоял над ним, тяжело дыша, весь в саже, с обгоревшей бородой, и глядел на своё железо.

— Всё, — сказал он.

Ствол лежал на козлах. Восемь обручей темнели по нему поперечными кольцами, между ними шли швы полос — и швов этих было уже не разглядеть, будто их и не было никогда.

Микула провёл ладонью вдоль — от казённика к дулу.

— Кормчий, — сказал он. — Поди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и приложил к стволу.

Железо было тёплое. Плотное. И не было в нём ни зазора, ни щели, ни живого места — единый кусок, будто его так и отлили целиком.

— Монолит, — сказал я.

— Чего?

— Цельный, говорю. Как из одного куска.

— Вот, — Микула кивнул. — Я про то и хотел сказать, да слова не подобрал.

Потом выжигали сердечник.

Дуб внутри занялся, и ствол превратился в трубу с огнём. Он загудел, потянул воздух, и из дула повалил густой дым, а из затравочной дырочки в казённике потянулась тонкая струйка.

— Дымит, — сказал Гнус. — Как из печи.

— Как из трубы, — сказал я. — Она и есть труба.

Горело долго. Дерево выгорало изнутри, оседало углями, и Некрас с Первушей выгребали золу длинным крюком. Потом чистили банником, что мы сделали накануне, — драли нагар, мочили, драли снова.

К сумеркам ствол был чист.

Мы его подняли, поставили дулом вверх. Внутри чернел ровный канал, уходящий вглубь, а там, в глубине, сужался в горло каморы.

Я поглядел в него сверху.

И вдруг понял, что смотрю в то самое дуло, с которого начнётся всё. Река. Заставы Глеба. Города, которых ещё нет. Всё, о чём я говорил вчера парням у костра и во что они, кажется, поверили больше меня самого.

— Кормчий, — окликнул Бурилом. — Ты чего застыл?

— Ничего, Атаман. Гляжу.

— И что видишь?

Мы опустили ствол на козлы.

— Много всего, — сказал я. — Завтра ставим в лафет.

Ставили наутро.

Дубинина колода лежала на берегу, у самой воды, — здоровенный дубовый комель, выбранный изнутри жёлобом. Под нею — круг из плах, надетый на шкворень, и шкворень тот сидел в крестовине, врытой в песок по самые уши.

— На воде это в кокоры пойдёт, — объяснял Дубина, обходя своё сооружение. — А тут, на земле, я его в крестовину посадил. Чтоб как на палубе всё было. Стрелять-то с воды будем.

Ствол несли вшестером, на слегах, продетых под обручи. Шли медленно, ноги вязли в песке, и Микула на каждом шаге орал:

— Ровнее! Не роняй! Уронишь — ногу оттяпает!

Опустили в жёлоб.

Ствол лёг и колода под ним осела в песок. Легло как влитое: Дубина мерил не раз и не два, и жёлоб принял железо всей длиной, без зазора.

— Скобы!

Скобы Микула ковал накануне. Вышли они широкие, кованые из полосы, с проушинами. Их накинули поверх ствола накрест, продели в отверстия в колоде и заклинили снизу дубовыми клиньями, забив кувалдой до отказа.

— Крепче бей, — командовал Дубина. — Тут слабину дашь — она у тебя выпрыгнет.

Забили. Ствол сидел в колоде накрепко. Я налёг плечом, попробовал качнуть — не шелохнулся.

— Теперь тяжи.

Тяжи вязали сзади: две толстые верёвки от хвоста колоды, крест-накрест, к кольцам на крестовине. Слабину дали в аршин.

— На воде так же будет? — спросил я.

— Так же, только в кокоры вязать, — сказал Дубина. — Она отскочит, тяжи натянутся и удержат. Как жеребец на привязи, я ж тебе говорил.

— Проверим — узнаем.

— То-то и оно, что проверим, — проворчал он. — Всё у тебя проверяется на людях.

Клин под казённую часть подгоняли долго. Прон возился с ним, примеряя так и эдак: забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился.

— Кормчий, — сказал он наконец, вытирая пот. — Оно ж на палец забьёшь, а дуло вон куда уходит. Тут и малым движением всё меняется.

— В том и дело. Оттого клин — самая тонкая работа во всём расчёте. Стрелять будет Хвощ, а куда — решать вам обоим.

Прон посмотрел на клин уже иначе с новым уважением.

К полудню на берег потянулись люди. Никто их не звал, но такое разве утаишь. Пушку тащили Хлынов, и пол деревни это видело.

Я дал им поглядеть недолго. А потом развернулся к берегу.

— Все назад, — сказал я. — За яр.

Толпа недовольно загудела.

— Кормчий, дай поглядеть!

— Мы тихонько!

— Мы отсюда!

— За яр, — повторил я. — Все. До единого. Кто останется — сам виноват. И вообще, хорони вас потом! А ну живо за яр!

— Да чего там страшного-то?

— А того, — сказал я громко, чтоб слышали задние, — что эта штука сегодня стреляет впервые. И я не знаю, что она сделает. Может, кинет камень, а может, разорвёт железо, и вот эти обручи полетят во все стороны, как ножи. Кому охота поглядеть на такое вблизи — стойте, я не держу.

Берег опустел скорее, чем я думал.

Люди уходили за яр, оглядываясь, — забирались на склон, устраивались за гребнем, откуда видно получше. Улита увела баб с детьми, покрикивая на отстающих. Дарья уходила последней и всё оборачивалась.

Волк со своими встал на полдороге, у самой кромки яра.

— Дальше не пойду, — сказал он. — Мне отсюда видно.

— Тогда ляг, когда фитиль запалим.

— Лягу.

Бурилом с места не двинулся.

— Атаман.

— Не гони, Кормчий. — Он стоял, скрестив руки. — Я эту затею с тобой начинал, я и погляжу.

— Я тебя не за тем берёг.

— А я тебя не спрашиваю. — Он отошёл шагов на двадцать, к камню, и сел. — Вот тут сяду. Довольно с тебя?

Спорить с ним было бесполезно.

Берег опустел. Осталась колода с железом, куча припаса рядом и одиннадцать человек.

Хвощ сидел у колоды на своей подстилке. Прон стоял с клином. Кувалда держал прибойник.

Они глядели на пушку и на меня.

Я подошёл к колоде и положил ладонь на ствол. Железо было тёплое от солнца и гладкое.

Потом повернулся к своим.

— Артиллеристы! — рявкнул я и широко ухмыльнулся. — Слушай мою команду!

Конец

Спасибо вам за интерес!

Следующий том по ссылке: https://author.today/reader/631222