Речной Князь 5 (СИ), стр. 59

Гнус перестал улыбаться.

— Оттого банник — не блажь, — сказал я. — Оттого он первый в порядке, всегда, без исключений. Отстрелял — вымыл. Даже если некогда. Особенно если некогда.

— Понял, — тихо сказал Бес.

— Дальше. — Я поднял второй шест. — Прибойник. Им гоним пыж и ядро до самого дна. Не колотим со всей дури, а давим и подбиваем, ровно. Кто будет лупить, как сваю, — того я сам от расчёта отставлю.

— А третий?

— А третий — на всякий случай. Если ядро застрянет — выбивать.

— А оно застревает? — насторожился Рыжий.

— Бывает. Ядро не по калибру, или ствол нагрелся, или пыж встал криво. Тогда его надо вытолкнуть, и вот тут начинается самая поганая работа на свете: стоять у заряженного ствола и стучать.

Помолчали.

— Кормчий, — сказал Гнус. — Ты хоть иногда говори что-нибудь весёлое. А то у тебя всякая вещь кончается тем, что кто-то без головы остался.

— Такое дело, Гнус. Оно и есть без головы, если по уму не делать.

Я подобрал прут и начертил на песке порядок — по цифрам, слева направо, как чертят план.

— Слушайте и запоминайте, потому что это вы будете вбивать в расчёты наших пушек. Порядок такой. Первое: банник, ствол вымыт. Второе: мера зелья ложкой, ровно столько, сколько сказано, и ни на волос больше. Третье: пыж, забить прибойником до дна, плотно. Четвёртое: ядро, закатить и подбить, пока не сядет в горло. Пятое: шилом прочистить затравку, чтоб канал был чистый и до зелья доставал. Шестое: затравочное зелье туда, самое мелкое, что есть. И только потом фитиль.

— Долго, — сказал Бес.

— Долго. Со временем будет быстрее, но порядок не поменяется никогда. Ни одно действие через другое. Ни одно пропустить нельзя.

— А ежели в бою некогда? — спросил Бес. — Ежели на нас идут?

— Тем более. — Я поглядел на него. — Запомни это, брат, и другим передай. В бою нельзя торопиться у ствола. Ошибся у ствола — умер сам, и весь расчёт с тобой, а пушка встала. Лучше выстрелить трижды и точно, чем пять раз наспех и без головы.

Бес медленно кивнул.

— А шило почему медное? — спросил вдруг Рыжий.

Я обернулся. Рыжий держал в руках медное шило, которое я принёс с утра, и разглядывал его.

— Ты железным попробуй в затравку сунуть, — сказал я. — Железо о железо чиркнет — искра. А внизу под ней зелье.

Рыжий положил шило на бревно.

— Понял, — сказал он.

— Вот и славно. Медь искры не даёт. Оттого всё, что лезет внутрь ствола, — медное или деревянное. Никакого железа.

Гнус поглядел на разложенную у костра оснастку: банник, прибойник, выколотку, ложку, шило, кучу войлочных кругляшей. Помолчал.

— Кормчий, — сказал он наконец. — А ведь мы с этой штукой как с дитём малым носимся. Мыть её, кормить с ложечки, укладывать по порядку.

— Так и есть.

— И чуть что не так — она нас убьёт.

— И это так.

— Дитё, — сказал Гнус. — Чисто дитё. Только вырастет — всех перебьёт.

— Затем и растим.

Он покрутил головой и взялся резать следующий пыж.

Собирать пошли всем Хлыновом.

Тайну мы берегли как могли, да только тайна эта была ростом в полтора аршина и весом в шесть пудов, а такое в кармане не унесёшь. К распадку в тот день сошлись все, кому по делу и кому без дела: мастера, увечные, пороховщики, детвора. Бурилом пришёл и встал у края, скрестив руки. Волк устроился на камне. Даже Дарья с Улитой явились под предлогом, что несут обед, а обед этот потом два часа стоял нетронутый.

Посреди распадка на козлах лежал сердечник — гладкое дубовое бревно, выточенное Щукарём по мерке, с намотанной на него ветошью. Рядом, на подкладках, — казённик с выточенной по кругу ступенькой спереди и с чёрным зевом каморы.

А вокруг, на расстеленной дерюге, лежали полосы. Каждая — в полтора аршина, с оттянутыми на скос краями. Каждая полоса ковалась по лекалу Щукаря, пока не легла как надо.

— Ну, — сказал Микула, оглядев всё это. — С богом.

— С которым? — уточнил Гнус из-за спин.

— С любым, лишь бы помог.

Полосы клали по одной.

Первую Микула с Архипом уложили на сердечник и подвели задним концом к ступеньке казённика. Легла. Щукарь тут же сунулся, поглядел вдоль, прищурив глаз, и заворчал:

— Криво.

— Где криво?

— Тут. На палец в сторону ушла. Двигай.

Двигали. Клали вторую — Щукарь опять глядел вдоль, опять ворчал. Третью. Четвёртую.

К пятой стало ясно, что старик не зря ел свой хлеб. Полосы ложились скос к скосу, шов в шов, и между ними не проходило лезвие ножа.

— Дед, — сказал Архип с уважением. — Как ты их так посчитал?

— А чего считать, — Щукарь пожал плечами. — Клёпку я всю жизнь тешу. Тут разница одна: у бочки клёпка широкая, а у тебя железка узкая. Наука та же.

Когда легла последняя, десятая, ствол стал стволом.

Он лежал на козлах, тёмный, тяжёлый, и по всей длине его шли ровные линии стыков. Сердечник внутри, казённик сзади. Всё это держалось на честном слове и на верёвках, которыми Дубина примотал полосы поверху.

— Красиво, — сказал Бурилом от края. — Только рассыплется.

— Рассыплется, — согласился Микула. — Оттого сейчас и будем вязать.

Обручи лежали в стороне, восемь штук. Микула клал их в горн по одному.

— Слушай сюда, — сказал он всем разом, и голос у него стал такой, каким командуют в бою. — Сейчас работа пойдёт быстрая и злая. Обруч выхватываем белым. Пока несём — он остывает. Пока садим — остывает. Просядет — сядет мимо, и всё насмарку. Стало быть: никто под руку не лезет, никто не орёт, все стоят где стоят. Вода — вот тут. Клещи — вот тут. Кто мне под ногу попадёт, того я сам в горн суну.

Толпа отступила на шаг.

Первый обруч раскалили добела.

Микула выхватил его клещами и быстро понёс. От обруча шёл жар, который я чуял за пять шагов. Архип шёл рядом со вторыми клещами. Они подвели обруч к казённой части, к тому самому месту, где полосы садились на ступеньку, — там держать надо было крепче всего.

— Держи!

Накинули. Обруч сел на полосы — с натугой, потому что кован был меньше ствола, — и они его добили, загоняя на место, пока железо не схватилось.

— Вода!

Прон, стоявший наготове с ведром, окатил обруч.

Зашипело так, что пар накрыл всех, кто стоял ближе.

А потом железо заговорило.

Оно застонало. Заскрипело натужно, будто в стволе кто-то ворочался и не мог выбраться. Обруч, остывая, сжимался, и этот скрип шёл по всей длине ствола, отдавая в дерево козел. Полосы под ним садились друг к другу, вминались в ступеньку казённика, и было в этом звуке что-то живое.

На поляне стало очень тихо.

— Слышите? — тихо сказал Щукарь.

— Слышим, — отозвался Бурилом.

— Так дерево не скрипит, — сказал старик. — И бочка так не скрипит. Это железо жалуется.

— Не жалуется, — сказал я. — Обнимает.

Скрип стих. Микула подошёл, потрогал обруч тыльной стороной ладони, потом взялся, попробовал качнуть.

Обруч не шелохнулся.

— Сел, — сказал кузнец, и по лицу его расползлась дурная счастливая улыбка. — Намертво сел! Некрас, второй в горн!

Дальше пошло одно за другим.

Второй обруч сел рядом с первым, вплотную — казённую часть мы вязали втройне, там всё давление. Третий. Четвёртый лёг на середину ствола, пятый и шестой — ближе к дулу.

Работали как один человек. Некрас с пацанами держали жар, Хвощ, сменяя их, качал меха своими каменными руками. Прон подавал воду. Ждан подтаскивал обручи от наковальни, хромая, но не отставая. Кувалда бил колотушкой, и бил он лучше всех, потому что бил ровно и не уставал.

Третьяк всякий раз оказывался там, где нужны были вторые руки.

К шестому обручу мужики уже не сдерживались. Ватага орала при каждом «вода!», а когда железо начинало скрипеть, все замолкали и слушали.

— Оно поёт, — сказал кто-то в толпе.

— Оно ругается, — поправил Гнус. — Я по голосу слышу.

Седьмой. Восьмой.

Последний Микула сажал сам, оттеснив всех. Он подвёл его к самому дулу, посадил, добил колотушкой и, не дожидаясь Прона, схватил ведро и окатил.