Речной Князь 5 (СИ), стр. 57

Он полез за пазуху и вытащил кусок камня с кулак.

— Отломил вот, поглядеть.

Пахом выхватил у него камень раньше меня. Достал нож, царапнул — по белому пошла борозда, на лезвии осталась пыль. Он понюхал скол, постучал камнем о камень и поднял глаза.

— Он, — сказал Пахом. — Известковый. Чистый.

— А чего ж ты молчал, дед⁈ — рявкнул Дубина.

— Дык вы про камень не спрашивали, — обиделся Онисим. — Вы про известь спрашивали. Я и говорю: известь будет. А как ей быть без камня?

Я взял камень и повертел в руках.

— Онисим, — сказал я. — Сколько там его?

— Пласт в полтора аршина, и вдоль берега тянется, докуда я шёл. А шёл я долго.

Я стоял с этим куском в руке и думал, что старику, которого никто не звал и который сам прибился к нам на пристани со словами «возьми, начальник, я печи класть буду», — этому старику я теперь должен по гроб жизни.

— Онисим, — сказал я. — Ты сегодня сделал для нашего дела больше, чем я за неделю.

Дед смутился и напялил шапку.

— Дык я ж глину искал, — пробормотал он. — Оно само попалось.

— Кто глядит — тому и попадается.

— Так, — сказал Пахом, отбирая у меня камень. — Хватит стариков хвалить, зазнается. Дед, пошли яму под печь глядеть. Первуша, тащи заступы. Дубина, точи свою форму, к вечеру нужна. Кувалда, ступай к Микуле, проси окалину, скажи — Кормчий велел. Тумак — за меркой.

Он оглядел всех, спохватился и повернулся ко мне:

— Кормчий, а ты чего сидишь?

— А я, Пахом, теперь тут лишний.

— Оно и верно, — сказал гончар. — Ты своё дело сделал: пришёл и всех перебаламутил. Дальше мы сами.

Глава 26

Нам палуба — ложе, кольчуга — как брат,

И нет для ватаги дороги назад.

Заставы пылают, ревёт страшный бой,

Но я возвращусь, моя радость, живой.

К пороховщикам я пришёл с утра, и меня встретили с распростёртыми объятиями — потому что работа у них встала и надо было на ком-то сорваться.

— Кормчий! — заорал Гнус от ручья. — Иди сюда, полюбуйся на своё войско! Мы тут который день дерьмо через сито протираем!

— Не дерьмо, а зелье.

— Зелье было, когда оно сухое было. — Гнус подошёл, вытирая руки о порты. Босой, в одной рубахе, весь в серой пыли. — А теперь оно мокрое, липкое и воняет, как утопленник. Бес его в сито мнёт, Рыжий мнёт, я мну — а оно из сита не лезет, оно там сидит и издевается.

Я поглядел. На колоде стояло сито, конским волосом плетённое, и Рыжий давил через него мокрую пороховую кашу деревянной лопаткой. Каша шла нехотя, комками.

— Густо мешаете, — сказал я. — Воды больше лей. Чтоб как тесто на оладьи, а не как на пироги.

— Так поплывёт же.

— Не поплывёт. Продавил — оно ляжет червячками, подсохнет и станет комом. Ком потом ломать будете.

Рыжий молча долил воды из ковша, перемешал и продавил снова. Каша прошла сквозь сито и легла на доску мокрыми жгутами.

— О, — сказал Рыжий.

— Что «о»? — обиделся Гнус. — Ты почему сразу так не сделал?

— Ты не говорил.

— А сам-то?

— А я не знал.

— Вот все вы такие, — Гнус развёл руками, обращаясь к небу. — Один не знал, другой не сказал, а Гнус три дня спину гнёт.

Бес засмеялся. Он сидел на корточках у второй доски и ломал руками уже подсохший ком — тот крошился, рассыпаясь на неровные зёрна.

— Ярик, — сказал он. — Ты одно объясни. Мы это зелье мололи в пыль, ты сам велел: мельче, мельче, чтоб как мука. Мы намололи. А теперь мы эту муку мочим, продавливаем и сушим обратно в крупу. — Он поднял ком и потряс им. — Ты уж определись, чего тебе надо. Мука или крупа?

— Крупа.

— Так на кой мы мололи⁈

— Затем, что крупу нельзя сделать, не намолов муки, — сказал я. — Слушайте, объясню один раз.

Я присел к костру, где у них тлели угли, и подгрёб щепкой две дорожки: одну из пыли, другую — из подсохшего зерна.

— Гляди. Вот мука.

Я поднёс уголёк.

Пыль занялась вяло. Огонь пополз по дорожке медленно, лениво, чадя, и до конца дорожки дошёл не сразу.

— А теперь зерно.

Уголёк к зерну.

Пыхнуло разом. Вся дорожка вспыхнула в один миг, коротким злым выхлопом, и осталась только полоска гари да дым.

Троица молчала.

— Вот, — сказал я. — Мука горит медленно, потому что огню между пылинок хода нет: они слежались, воздуха в них нет. А зерно лежит горкой, и промеж зёрен воздух. Огонь по этим щелям проскакивает и поджигает всё зараз.

— И в трубе так же? — тихо спросил Бес.

— И в трубе так же. Мука будет толкать медленно, а зерно ударит. Той же горстью, а вдвое сильнее.

Гнус присел на корточки и уставился на выгоревшую дорожку.

— Стало быть, — сказал он, — мы всё это время дурью маялись? Мы ж брёвна на муке рвали!

— На муке. И меру нашли на муке.

— И что?

— И то, что мера теперь никуда не годится, — сказал я. — Сыпанём на зерне столько же — и разорвёт нам ствол к лешему. Значит, всё сначала.

Гнус застонал и лёг на спину прямо в песок.

— Кормчий, — сказал он в небо. — Ты меня в могилу сведёшь.

— Не своди счёты раньше времени. Всё сначала — это не с самого начала. Мы теперь знаем, как считать, знаем, на чём считать и знаем меру. Просто пойдём от малого вверх, а не наугад.

— От малого вверх, — повторил Бес. — Голова, а сколько «малого»?

Я вытащил из-за пазухи деревянный черпачок с ручкой, что Дубина вырезал вчера вечером

— Вот. Ложка. Всё, что сыплем, сыплем ею и только ею. Не горстью, не ковшом, не «на глазок». Ложкой.

— А почему?

— Потому что горсть у тебя одна, а у Рыжего другая. И вчерашняя горсть у тебя не та, что сегодняшняя. А ложка всегда одна и та же. Насыпал ложку — записал. Разнесло бревно — записал. И в другой раз повторишь ровно то же самое.

Гнус сел.

— Ложка, — сказал он. — Кормчий, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты в бабий струмент кладёшь смерть человечью. Мыслимо ли: ложкой погибель мерить.

— Мыслимо. Чем ровнее мера, тем меньше своих ляжет.

— Ох, — сказал Гнус. — А красиво прозвучало. Про струмент — это я хорошо сказал, надо запомнить.

Зернили до вечера. Продавливали кашу через сито, сушили на досках под солнцем, ломали подсохшие комья руками.

Потом просеивали. Крупное — обратно в замес, мелкая пыль — тоже обратно. Оставалось зерно с просяное размером, серое, шершавое на ощупь.

Я взял горсть, растёр в пальцах.

— Хорошее, — сказал я.

— Хорошее? — Гнус подскочил. — Слыхали, братцы? Кормчий похвалил! Запишите день, я его отмечать буду каждый год!

К вечеру рвали брёвна.

Первое взяли на одну ложку. Хлопнуло вяло, чурку выкинуло на десяток шагов. Второе — на полторы: ударило крепче, чурка ушла шагов на двадцать, бревно устояло. Третье — на две.

Ити вашу мать, громыхалки! — послышался голос Щукаря. — В могилу меня сведёте своими пробами!Да тебе пора уж давно, старый! — огрызнулся Бес с ухмылкой.Вас всех переживу вам назло! — огрызнулся Щукарь под смешки деревни.

От взрыва последнее бревно развалило вдоль, а чурку унесло так далеко, что искали её втроём и нашли в кустах.

— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём. Это наш верх по дереву. Записываем: полторы ложки — работает, две — рвёт дерево.

— А железо? — спросил Бес.

— А железо крепче. Стало быть, полторы для него мало, а сколько много — узнаем только на нём.

— И как узнаем?

— Осторожно. Начнём с полутора, потом по четверти прибавлять. И стоять при этом никто рядом не будет.

Солнце садилось. Мы сидели вчетвером у костра, на песке, и никуда не спешили. Порох сох на досках, брёвна лежали разнесённые, работа кончилась.

Рыжий притащил котелок с ухой — стащил у баб, не иначе. Ели по очереди, одной ложкой, потому что вторую никто с собой не взял.

— Голова, — сказал Бес. — Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Вот сделаем мы твою трубу. Пожжём Глебовы заставы, реку откроем. Дальше что?