Речной Князь 5 (СИ), стр. 52

— Гринька. Смоляк. Сёмка. — Он оглядел своих. — Все пошли. Доедайте на ходу.

— И я? — Сёмка приподнялся, опираясь на палку. Хромую ногу он подволакивал, и на всякую работу его брали последним.

— И ты. Ты у нас за огнём смотреть будешь, там бегать не надо, там голова нужна.

Сёмка просиял и поковылял следом так резво, что чуть не обогнал остальных.

Варочное место у нас было своё, обжитое ещё до Устья — ниже по берегу, за поворотом, чтобы вонь несло от жилья. Там без нас Дубина с мужиками сделали навес, чурбаки расставили и старый котёл на подпорки водрузили. Теперь к нему прибавились два новых, и Карасик, поглядев на это богатство, сразу же начал распоряжаться:

— Ставим все три. Гринька, тащи камни, подпорки клади. Смоляк — за водой. Сёмка, дрова коли и следи, чтоб огонь ровный был, а то у нас в прошлый раз пригорело.

Мальцы разбежались. Карасик обернулся ко мне, слегка смущаясь своей командирской удали.

— Так три котла-то на что, Кормчий? Столько сала нету.

— Сала хватит, я прикупил в Устье. А три котла затем, что варить будем три разных мыла.

— Как это разных?

— Сейчас покажу.

Я принёс короб с травами, которые бабы натаскали ещё третьего дня, и вывалил на чурбак. Ребята сгрудились. Мята, ромашка, чабрец, а сверху — охапка свежей еловой хвои, что я сам нарезал по дороге.

— Мыло у нас честное, — сказал я, — а пахнет старым салом. Мыться таким можно, но не так приятно. Значит, будем варить разное. В первый котёл пойдёт хвоя — дух лесной, свежий, мужикам после работы самое то. Во второй мята — она холодит, мыло лёгкое будет. В третий ромашка с чабрецом — мягкое получится, для женщин и малых, кожу не дерёт.

— А просто кинуть их туда нельзя? — спросил Гринька, возвращаясь с камнями.

— Нельзя. Кинешь целиком — будет мыло с мусором, потом это всё с себя в бане счищать. Тут иначе надо.

Я взял четвёртый горшок, малый, и поставил на угли отдельно.

— Гляди. Отвар надо сделать. Крепкий, чтоб вода духом пропиталась насквозь.

Хвою я нарубил мелко, ножом на чурбаке, а потом ещё и помял в горсти, чтоб пустила смолу. Бросил в горшок, залил водой, придвинул к жару.

— Хвоя дух отдаёт неохотно, её долго варить. А мяту — наоборот, чуть перекипятишь, и весь запах вон. Её кинем в самом конце и снимем.

Работали до полудня. Пацаны варили сало, я стоял над своими горшками и нянчился с ними, как алхимик. Пробовал отвар на запах, доливал, добавлял. Хвойный сперва вышел жидкий, и я дал ему упариться вдвое, пока не пошёл настоящий смолистый дух — такой, что в носу защипало. Ромашку с чабрецом смешивал наугад, по горсти туда-сюда, и нюхал, покуда не поймал мягкий, чуть сладкий запах. Никогда ничего подобного не делал, но вот научился.

— Кормчий, — Карасик глядел на меня от своего котла с уважением. — Ты будто зелье варишь.

— Я и варю зелье. Только доброе.

Отвары процедили через тряпицу, дважды, чтоб ни листочка. К тому времени в котлах загустело: варево уже не булькало, а ухало, лениво выплёвывая пузыри, и палки в нём ходили тяжело.

— Вот теперь лей, — сказал я. — Перед самой солью. И мешай крепче, чтоб разошлось по всему.

Разлили отвары по котлам. Хвойный дух ударил первым и перебил вонь так, что Смоляк ахнул:

— Ух ты! Как в бору!

— То-то и оно.

Соль кидали по три горсти, как я учил Карасика ещё на яру, и варево отзывалось знакомо. Шипело, отслаивало тёмную воду вниз, а наверх выносило густую белую массу.

— Идёт! — заорал Гринька. — Кормчий, гляди, идёт!

— Идёт, — согласился я. — Снимайте с огня и выкладывайте на камни стынуть. Только по разным местам, не мешайте сорта. И запоминайте, где какое.

— А как запомним-то?

— А вот так. — Я подобрал три щепки и воткнул рядом с каждой кучей. — Гляди: с зарубкой одной — хвоя. С двумя — мята. С тремя — ромашка. Всё, что делаешь, помечай, Карасик. Ремесло без счёта — не ремесло, а гадание.

— Я не умею считать-то толком, — признался он. — До десятка умею, а дальше путаюсь.

— Значит, пойдёшь к отцу Никодиму, — сказал я. — Он теперь малых грамоте учит. И ты пойдёшь, и вся артель твоя пойдёт.

Пацаны застонали хором.

— Кормчий, ну на кой⁈ — взвыл Гринька. — Мы ж работаем!

— Мыловару счёт нужен. Сколько сала использовал, сколько золы, сколько травы. Записал — и завтра сваришь ровно такое же. Не записал — будешь всякий раз варить наугад, как слепой в лесу. — Я поглядел на них. — А ещё запомните вот что. Сегодня вы варите мыло на баню. А потом будете для торга варить. Свои деньги зарабатывать. Мыло, которое травами пахнет — втрое дороже обычного. Вы должны рассчитать так, чтобы как можно больше мыла сварить без ущерба качеству. Больше мыла — больше денег, понятно?

Тут они притихли. Карасик поглядел на застывающие бруски, на щепки с зарубками, и я видел, как в голове у него что-то встало на место.

— Пойдём к попу, — сказал он твёрдо. — Все пойдём. Гринька, не ной.

— Да я и не ною…

— Ноешь. — Карасик утёр лоб рукой, оставив на нём чёрную полосу, и вздохнул совсем по-взрослому. — Мыло-то теперь наше дело. Стало быть, и грамота наша.

В распадок я пришёл после полудня.

Горн ревел. У мехов сидел Хвощ на своей подстилке и качал рычаг руками как заведённый. Меха ему подняли повыше и приладили под руки, а он и рад был, что наконец при деле.

— Не частишь, дядя? — спросил Некрас, поглядывая на угли.

— Не учи, — отозвался Хвощ. — Я лучок много лет тянул, у меня рука ровная. Скажешь — прибавлю.

Болванка сидела в углях и наливалась вишнёвым. Микула ходил вокруг, поглядывая, а Архип возился с прошивнем — тот сел от работы, и его надо было поправить. Ждан хромал от поленницы с корзиной угля, ставил рядом с горном и ковылял за следующей. Третьяк добавлял воду в бадью.

Прон стоял у наковальни с клещами наготове. Одна рука — а держал он ими крепче иных двоеруких.

— Кормчий пришёл! — крикнул Гринька, прибежавший от мыловарни.

— Пришёл, пришёл, — Микула не обернулся. — Погоди, не мешай. Сейчас пойдёт.

Он поглядел в горн, поворошил угли, кивнул.

— Пошла!

Дальше всё случилось быстро. Прон подхватил болванку клещами, вывалил на наковальню. Архип уже стоял с прошивнем, приладил остриё точно в намеченную ямку. Микула ударил.

Бил он раз за разом, а Архип держал и поворачивал прошивень. Железо чмокало и оседало под ударами. Прошивень входил вглубь, и из ямы шёл сизый дым — горело масло, которым его смазали, чтоб не залипал.

Ударов через двадцать Микула остановился.

— Стынет, — сказал он, отирая лоб. — В горн её.

Прон уволок болванку обратно в угли. Хвощ навалился на меха. Работа встала — теперь ждать, пока прогреется, а греется такая туша долго.

Микула отошёл к бревну, сел, взял жбан с квасом. Архип опустился рядом и я по их рожам понял, что квас тут ни при чём — сидят они с этими лицамм не первый раз за день.

— Ну, — сказал я. — Выкладывайте.

Микула отхлебнул, отёр бороду.

— Камору мы тебе выбьем, Кормчий. Дня три ещё, может четыре, но выбьем, тут уже видно, что пойдёт. Ступеньку выточим. Полосы — дело понятное, скосы Щукарь размерил.

— А что непонятное?

— Отверстие твоё, — сказал Архип.

— Затравка?

— Она. — Кузнец кивнул на горн. — Мы вот бьём и промеж ударов думаем. И додуматься не можем. Ты сзади к ней подойди мысленно. Донце у каморы будет толщиной в палец, и сквозь этот палец надо провести канал, чтоб огонь запустить. Так?

— Так.

— Прошивнем нельзя, — Архип загнул палец. — Раскалим — а внутри пустота, стенка тонкая. Ударю в затылок — камору сомнёт или трещину даст по донцу. Всю работу псу под хвост.

— По холодному пробить?

— Железо не глина, — сказал Микула. — По холодному его не пробьёшь. Тут сверлить надо.

— Ну так сверлите.

Кузнецы переглянулись, и Микула засмеялся.

— Кормчий, ты железо когда-нибудь сверлил?

— Не доводилось.