Речной Князь 5 (СИ), стр. 51

— Скажу, когда ствол будет.

— А всё-таки?

— Гнус, — сказал я. — Если я тебе сейчас скажу, ты мелить перестанешь и пойдёшь мешки считать.

— Так уж и перестану! — обиделся Гнус. — Ну сколько? Горсть? Две? Ковш?

Я подумал. По-хорошему, точную навеску мы нащупаем только пробами, шагая от малого вверх, пока не поймём, где предел железу. Но сказать было надо, чтоб отвязался.

— Первый раз положим малость. Меньше, чем ты думаешь.

— Это почему?

— Потому что первый выстрел пробный. Проверяем, выдержит ли. И стоять при этом рядом никто не будет.

— А кто ж тогда её подожжёт? — спросил Ждан.

— Никто. Фитиль запалим, а сами уйдём за бугор и ляжем.

Мужики переглянулись.

— Разумно, — одобрил Микула. — Я-то думал, ты, Кормчий, сам с огнём полезешь. Геройствовать.

— Геройствовать буду, когда научусь, а пока я даже не знаю, разорвёт её или нет.

— Как это не знаешь⁈ — Щукарь аж подскочил. — Ты ж говорил — не разорвёт!

— Я говорил — не должна. А знать буду, когда выстрелим.

Щукарь воззвал к небу и пошёл к своим лекалам, бормоча на ходу такое, чего я повторять не стану. Дубина захохотал ему вслед.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Всё, разговоры кончились. Микула, Архип — с вас болванка. Начинайте нынче же, работы там на многие дни. Щукарь — лекала и деревянный сердечник, без них кузнецы стоят. Дубина — колода, круг, шкворень, но сперва сходи с Щукарём на учан и погляди его костяк, чтоб зря не тесать. Хвощ, твои — на подхвате. Опосля я вам подробно расскажу про вашу работу. И глядите, как оно делается, — вам с этой штукой потом жить.

— А зелье? — крикнул от ручья Бес.

— А вы мелите. Понадобится много.

Мужики стали расходиться по делам. Микула, проходя мимо, придержал шаг.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Слышь. А ты откуда всё-таки про это знаешь? Про воронку эту, про сопло, про разгон… Ты ж не кузнец.

Я поглядел на него.

— Из прошлой жизни, Микула.

— Тьфу на тебя, — сказал кузнец. — Вечно ты так.

И пошёл к горну, качая головой.

К полудню в распадке кипела работа.

Микула с Архипом отбирали железо на болванку. Из привезённого они выкладывали в стороне самые толстые полосы и спорили над ними, как бабы над рыбой на торгу.

— Эту не бери, — Архип отпихнул одну. — Гляди на кромку, слоится.

— Где слоится-то?

— А вот. На излом гляди.

Микула поглядел, крякнул и признал.

Отобрали восемь полос. Их надо было сложить пакетом, прогреть до белого и сбить кувалдами в единый брусок.

Меха качал Некрас, микулин подмастерье, — жилистый парень, молчаливый, приученный за годы понимать мастера без слов. Одному ему было не выстоять, и я поставил в помощь двоих Гринькиных: самого Гриньку и Смоляка, чёрного вихрастого пацана, что вечно при нём.

— Наваливайся! — командовал Некрас. — На рычаг всем телом, а не руками! Руками к вечеру отвалитесь!

— Мы жилистые! — пыхтел Гринька.

— Жилистые… Дуй давай.

Микула поглядывал на них искоса и буркнул Архипу:

— Толковые. Не ноют.

— С паперти которые — те не ноют, — сказал Архип. — Они своё отныли.

Горн ревел. Пакет сидел в углях и наливался цветом. Микула присыпал стык песком, поглядел, дождался, пока по железу побегут первые искры, и рявкнул:

— Пошла!

Клещами выхватил пакет на наковальню, и они с Архипом начали.

Били в четыре руки, кувалдами, в лад. Микула задавал удар, Архип подхватывал, и по распадку пошёл двойной звон. Искры летели снопом. Пот заливал глаза, и они утирались плечом на замахе, не бросая молота. Некрас стоял наготове с клещами и подавал, куда покажут, без единого слова.

Полосы под ударами садились друг в друга. Пакет темнел на глазах — и его гнали обратно в горн, и всё начиналось снова.

Я стоял с пацанами и помогал с мехами. Дела мне там не было, руки не те. Но уйти сразу не мог: смотрел, как из вороха полос под ударами родится один брусок, и думал, что с этого куска и начнётся вся моя война.

Хвощ подобрался ближе к наковальне и сидел, не сводя глаз. Прон рядом с ним считал удары себе под нос.

— Кормчий, — сказал Хвощ, не поворачивая головы. — Долго так?

— Пока не сварится в один кусок. Потом прошивать будут, это дольше.

— А после прошивки — стрелять?

— После прошивки — ступеньку точить, затравку сверлить, полосы ковать, обручи ковать. Потом собирать. Ты, Хвощ, терпи. Такие вещи с наскока не делаются.

— Да я терплю, — сказал он. — Мне терпеть не привыкать.

К вечеру брусок был сварен. Микула отвалился от наковальни, шатнулся к бадье, сунул туда голову и вынырнул, отфыркиваясь, как конь.

— Всё, — сипло сказал он. — Руки не мои. Завтра прошивать начнём.

Архип сел прямо на землю, привалился спиной к чурбаку и разглядывал свои ладони.

— Кормчий, — позвал он. — Я тебе одно вперёд скажу, чтоб ты после не серчал. Мы такого сроду не ковали. Может выйти, что первая болванка уйдёт в брак. Прошивень уведёт вбок, или трещина пойдёт по шву. Ты имей в виду.

— Имею. Железа хватит.

— С третьего выйдет, — сказал Микула, вытирая бороду. — С первого, может, и нет, а с третьего выйдет.

Он поглядел на остывающий брусок. Тот ещё держал в себе вишнёвый свет, и в сумерках казалось, что железо дышит.

— Слышь, Кормчий, — сказал кузнец тише. — А ведь ежели она выстрелит — я эти штуки до самой смерти ковать буду.

— Выстрелит.

— То-то и оно, — вздохнул Микула. — Оттого и говорю.

Я тут решил возродить группу ВКонтакте для тех, кто не может зайти в телегу. Там буду выкладывать всякое разное видео, музыку, картинки и иногда рассказы: https://vk.ru/club203588870

Велком!:)

Глава 24

Над тёмной водою сгущается мгла, ватага ушкуйников в ночь отошла.

У узкого, тихого, девья окна тоскует зазноба в светёлке одна.

Утро выдалось ясное, и весь Хлынов завтракал под открытым небом. Котлы стояли в ряд, за ними распоряжались Дарья с Улитой, а народ подходил с мисками и рассаживался кто где — на брёвнах, на камнях, прямо на земле. Четыре сотни ртов — это уже не лагерь, это утренний торг, только вместо криков зазывал стоял ровный гул да стук ложек.

Дубина доел, утёр бороду и объявил на всю поляну:

— Мужики! Баню вчера к ночи довели. Каменку переложили, полок настелили, дверь новую навесили. Сегодня протопим ещё раз, чтоб выстоялась, а к вечеру — милости просим.

Поляна отозвалась гулом, и гул был одобрительный.

— Наконец-то!

— Я уж думал, до зимы дотерплю.

— Дед, а веники?

— Веники бабы навязали, — отозвался Дубина. — Березовые. Так что не отвертитесь.

— Ох, славно… — протянул Лыко, потягиваясь. — Я после Устья до сих пор себя чужим чую. Там хоть и мылись в бане, а всё одно чужая. А тут по-людски будет.

— Мыться-то оно хорошо, — сказала Дарья от котла, и голос у неё был такой, что весёлые примолкли. — Да только мыло у нас кончилось. Последний кусок вчера истёрли. Так что мойтесь, милые, золой да песочком. По старинке.

Тут поляна взвыла всерьёз.

— Как кончилось⁈

— Дарья, побойся богов!

— Варили же!

— Варили, — отрезала Дарья. — А потом толпа народу приплыла, и всех этих четырёх сотен мыться потянуло. Что было — то и разошлось.

Я доел кашу, поставил миску и поглядел через поляну на Карасика. Он сидел со своими и делал вид, что разговор его не касается. Только уши у него были красные.

— Карасик, — позвал я.

Пацан вскинулся.

— Твой выход, мыловар. К вечеру мыло нужно.

— Так это… — Он проглотил кашу. — За день-то успеем?

— Успеем, если сейчас начнём. Артель бери всю, котлы у нас теперь есть, я в Устье ещё два прикупил. Сало у Дарьи, зола есть, соль дам. Сам с вами пойду.

Карасик встал.