Речной Князь 5 (СИ), стр. 40

И замер так, что я залюбовался. Ни дрожи в руках, ни колебания — держал он тяжёлую взведённую снасть недвижно, будто она вросла в него и весу в ней не было вовсе. Так стоит на ветру старый дуб — не шелохнётся. Я глядел на эти жилистые, каменные руки, на прищуренный цепкий глаз, и внутри у меня уже все сложилось.

Тетива хлопнула. Болт свистнул сквозь туман и вошёл в самое навершие столба.

Очередь ахнула.

Я, не говоря ни слова, забрал у калеки самострел. Снова упёр в землю, натянул до щелчка, вложил второй болт и вернул ему. Потом сходил и поставил крынку на другой столб почти в два раза дальше. Это был предел. Ни один из наших, кроме Беса, так далеко попасть не мог.

— А ну ещё разок.

Безногий приложился так же спокойно. Хлопок.

Я обернулся и то, что увидел, порадовало меня пуще прежнего.

Второй болт пробил крынку и сбил её наземь. А всадил этот болт безногий калека, которого только что пинали, как приблудного пса.

И я хищно, весело захохотал прямо в голос. Смеялся, от души, так, что калека вздрогнул, а Волк покосился на меня, как на порченого. Я хохотал и никак не мог унять смех. Вот оно. Вот кого я, сам того не ведая, искал в этой оборванной толпе.

Ноги ему без надобности. Незачем ему бегать, лезть на стену и стоять в строю. Ему потребен глаз — а глаз у него алмазный и рука каменная. Хладнокровия в этом битом мужике на десятерых достанет. Всё в нём есть, до последней малости, что нужно человеку, которому я доверю стоять у нового оружия и класть камень туда, куда укажу.

Безногий насупился, глядя на моё веселье.

— Чего гогочешь? — буркнул он угрюмо. — Потешил я тебя, да? Ну, посмеялся, и ступай себе. Всё одно не возьмёшь. Кому увечный нужен.

Я оборвал смех.

— Беру, — рыкнул я.

Калека моргнул. Волк рядом — тоже.

— Чего? — Безногий подумал, что ослышался.

— Беру, говорю. — Я глядел на него сверху, а он на меня — всё ещё не веря. — Ступай к нашим, мужик. Ты мне дороже иного целого да двуногого.

Калека не двинулся с места. Сидел, глядел снизу и всё не мог взять в толк, шучу я или всерьёз.

А я на него уже не смотрел. Я выпрямился и обвёл глазами всю оборванную, битую, ломаную толпу.

И понял, что нашёл именно то, что чуял спинным мозгом.

Мне лично не крепкие нужны. Пушки не бегут в атаку и не лезут на стену. Мне нужны бесстрашные, крепкие духом, меткие и исполнительные. Такие, которые не побоятся стоять рядом со смертью.

А кто не побоится? Явно не тот, у кого дом, баба, дети да жизнь впереди. Такой к моему железному зверю подойдёт с оглядкой и будет бояться его пуще огня.

А вот для таких как этот лучник, моя придумка — последний шанс пощекотать врагу нервишки и снова поднять себя из грязи.

Я набрал воздуху.

— Слушайте все! — мой голос раскатился в тумане. — Есть у меня особое дело для верного глаза да твёрдой руки! — Я оглядел толпу. — Кто тут увечный⁈ Битые, рубленые, кривые, хромые, кому жизнь уже переломали⁈ Кто в рати стоял, кто из лука бил не хуже и лоб в лоб сшибался⁈ Выходи!

Толпа замерла, ничего не понимая. Целые мужики переглядывались: на что страшному чёрному наймиту калеки, когда кругом полно здоровых?

А потом они робко потянулись.

Ко мне подошел, настороженно зыркая, одноглазый детина с повязкой через пол-лица. За ним хромой, что приволакивал ногу. Мужик с култышкой заместо кисти. Второй безногий, помоложе, подтащил себя на куске кожи. Те, кого гнали отовсюду и всегда, отделялись от толпы, выбирались из неё и вставали передо мной нестройной кучкой, угрюмые, ждущие подвоха.

Их набралось с десяток.

Я оглядел свою новую артиллерийскую команду — битый сброд, что весь свет вышвырнул за ненадобностью.

Вот они мои канониры, бесы их раздери!

— Ну что, — сказал я, оглядев их мрачные лица. — Смертнички. Повоюем?

Они молчали, глядя на меня. А я глядел на них и уже знал: повоюем. Да так, что вся река вздрогнет.

Глава 20

Под рваной свитой — сталь ножа, в груди — неистовая злость.

Дрожи, боярская душа! Мы в вашем горле — злая кость.

Увечных я увёл в дальний угол двора, за поленницу, куда не доставали чужие глаза и уши. Десять человек ковыляло за мной. Одноглазый шагал первым и помогал одному из безногих, хромой приволакивал ногу, безногого лучника тащил на закорках детина с култышкой вместо левой кисти.

У поленницы они расселись кто на чурбаках, кто прямо на земле. Сели и выжидающе уставились на меня, потому что жизнь приучила: если тебя отводят в сторонку, добра не жди.

— Слушайте сюда, — начал я без предисловий. — Дело у меня к вам особое. Всем остальным я работу даю, а вам даю оружие. Такого на реке ещё не бывало и на всей земле, почитай, не бывало. Оно бьёт дальше лука, страшнее тарана. Один его удар лодью в щепки разносит.

Они слушали с каменными рожами. Ни один не хмыкнул. Отучились удивляться.

— Теперь худое, — продолжил я. — Оружие это опасно не только врагу. Оно из железа и огненного зелья, а зелье — тварь норовистая. Ошибёшься при заряде, поспешишь, зевнёшь — и разорвёт железо. Вместе с тем, кто рядом стоял.

— А из целых, значит, жалко на такое ставить, — хрипло сказал безногий. — На то и увечных собрал.

Двор у меня за спиной гудел своим гулом, а у поленницы стало тихо. Все смотрели на меня — ждали, как вывернусь. Соврёшь такому — потеряешь всех разом.

— Нет, — сказал я. — Целых мне не жалко, у меня их в бою и так побьют. Причина иная. Целый мужик к этой трубе встанет и будет её бояться. У него баба, дети, жизнь впереди — он дрогнет, поспешит, руки затрясутся. А трясущиеся руки у зелья — это смерть всему расчёту. Мне у трубы нужны люди, которым смерть уже в глаза глядела. Которые с ней здоровались. — Я обвёл их взглядом. — И которые умеют что-то одно, но так что других за пояс заткнут, — я внимательно посмотрел на безногого. — Вы битые. Вас уже ломали, вы цену жизни знаете и цену смерти знаете. Такие у огня не дрогнут. Вот и вся причина, мужики.

Безногий смотрел на меня долго. Потом коротко кивнул — принял.

— И последнее, — сказал я. — Тайна. Как эта штука устроена, что в неё сыплют, как заряжают — про то будете знать вы да я. Больше никто. Работать станете отдельно от всех и за свой язык отвечаете головой. Сболтнёте по пьяни, похвалитесь бабе, шепнёте дружку — умрёте. Не грожу. Просто говорю, как будет. Такое оружие продать можно любому князю за гору золота, и охотники найтись могут. Потому — гробом молчите.

— А коли пытать станут? — деловито спросил одноглазый. — Ну, попадётся кто из нас врагу.

— А ты доживи сперва до плена, — буркнул хромой. — Тебя с твоей рожей раньше зарубят.

— Рожа у меня справная. Пол-рожи, а справная.

Увечные заржали и это было хорошо. Смеются — значит, оттаяли.

— Кто не готов — не держу, — сказал я. — Уходите прямо сейчас. Без обид, место в общем наборе за вами, потому что увечье — не помеха, дело всякому найдётся. Но уйти можно только сейчас. Потом дороги назад не будет.

Никто не двинулся. Я и не ждал другого. Куда им идти — обратно на паперть, руку тянуть?

— Тогда знакомимся. По имени и кем был.

— Хвощ, — начал безногий. — Лучником ходил в княжьей рати, ноги в сече оставил. Это ты уже слыхал.

— Окунь, — одноглазый тронул повязку. — Из засечной стражи. Глаз сучком высадило, когда засеку валили. Стрелять могу, оставшийся зоркий стал за двоих.

— Прон, плотник, — детина показал култышку. — Кисть под бревном осталась. Правая цела, топор держу. Одной рукой, а держу.

Дальше пошли остальные: хромой Ждан из ополчения, со стрелой, что засела в бедре. Молчаливый Третьяк с перекошенной рожей — ему когда-то кистенём смяли скулу. Ещё пятеро — рубленые, ломаные, жжёные. Я слушал и запоминал каждого. Хвощ — старшим, это решено. Рука у него каменная, голова холодная, и мужики к нему уже сами тянутся, вон как расселись — полукругом от него.