Шепот бота, стр. 22

«Интересно, что будет, если смешать “Слимомикс” и “Витослим”? Вот была бы бомба на рынке! Магазины работают даже в воскресенье! И ровно в полдень битва за последний пузырек!»

Выйдя в воскресенье из автобуса на улице Краковское предместье, я взглянул на часы. Оставалось еще более получаса, а идти мне всего десять минут. Максимально медленно я двинулся в сторону замка. По Королевскому тракту гуляли веселые люди, мне казалось, что каждый, проходя, задевал меня локтем, рюкзаком или сумкой, как будто я ненароком влез на их частную территорию. Я почувствовал, что мои ноги стали мягкими, а по телу разлился жар, поэтому свернул поперек человеческого потока и с облегчением выплыл в более спокойные воды. Там я сел на каменную оградку, чтобы эффективнее отразить атаку сомнений. «Правильно ли я понял? – спросил я себя в сотый раз. – Точно ли это зашифрованное послание? Точно ли Адам Львов имел в виду то, что я очень хотел, чтобы он имел?» «А что еще он мог иметь в виду?» – парировал я, и ко мне постепенно возвращалось самообладание. Это ведь должно было что-то значить. Иначе было бы совсем бессмысленно. «Смешать “Слимомикс” и “Витослим”», – очевидно, предложение встретиться. «Бомба на рынке», – не нужно быть гением, чтобы догадаться, что речь о встрече на Рынке, то есть Рыночной площади. «Воскресенье, ровно в полдень», – ну очевидно же. И еще «битва за последний пузырек» – разве это не ультиматум, сейчас или никогда, единственный шанс? Все это так идеально складывалось, что не могло быть просто плодом моей фантазии.

Сомнения, осмеянные, побитые, отползли назад, их сменила уверенность, что через пятнадцать минут произойдет нечто важное. Я встал с ограды и решительным шагом направился через Замковую площадь. У магазина с сувенирами я свернул на Свентоянскую улицу, прошел мимо кафедрального собора и через две минуты был на углу Рынка Старого города. Я остановился и почесал лоб. Этот Рынок всегда был таким большим?

Немного растерявшись, я мысленно еще раз повторил сообщение Адама Львова, но не смог обнаружить в нем никакого уточнения. Ввиду этого я решил, что логичнее всего будет встать в центре, применяя тактику «маяк». Я выбрал подходящую точку около фонтана с Сиреной [5] и, медленно поворачиваясь, стал прочесывать взглядом рынок. Стойки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, гоняющий голубей, аптека, почта, остановка конных экипажей, кафе «Василиск», машина доставки, семья, поглощающая мороженое, Музей литературы, два велосипедиста, женщина с таксой, подставки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, распугивающий голубей, аптека, почта, остановка конных экипа… Аптека? – осенило меня. – Что может быть лучше для смешивания «Слимомикса» и «Витослима»? Я вернулся взглядом к вывеске с крестом и почувствовал, как меня снова бросает в жар.

Узкие черные джинсы, бокситовые волосы, разлившиеся по бирюзовой ветровке, полотняная сумка с белым котиком на черном заборе, перекинутая через плечо, голова склонилась над мобильным телефоном – лица не видно, но это была она. Я причесал пальцами челку, тихонько откашлялся, чтобы случайным хрипом не испортить все в первую же секунду, и направился к аптеке.

– Ну привет! – сказал я, подойдя ближе.

Она подняла глаза от смартфона и осторожно улыбнулась.

– О, ты пришел, – констатировала она, пряча телефон в сумку.

– А что? Думала, не приду?

– Нет, но я не была уверена, что мы друг друга найдем.

– Как видишь, получилось, – сказал я, гордый своей проницательностью.

Рыжая покивала, и на секунду повисла неловкая пауза, будто каждый из нас ждал чего-то от другого.

– Что теперь? – наконец спросила она.

К этому я не был готов. Я предполагал, что у нее, как у инициатора, есть сценарий. Я пришел настороженный, напряженный, готовый к молниеносной реакции, но инициативы я ждал от нее.

– Эээ… – по-идиотски протянул я. – Не знаю. А у тебя есть идеи?

На этот раз удивленной казалась Анка. Она внимательно посмотрела на меня, в ее зеленых глазах как будто промелькнуло нетерпение. Я испугался, что все может вот так закончиться, и, не дожидаясь ответа, бросил отчаянно:

– Может, пройдемся?

– Можно, – ответила она.

Мы пошли вперед, медленно, прогулочным шагом, без особой цели, и я подумал, что никто на всем рынке не идет сейчас с такой классной девушкой. Воодушевленный этой мыслью, на подходе к Сирене я решил пошутить.

– Как думаешь, она принимала «Слимомикс»? – спросил я.

Анка окинула пациентку профессиональным взглядом от рыбьего хвоста до макушки.

– Думаю, да, – вынесла она вердикт. – Смотри, как почернела.

Я рассмеялся и уже собирался продолжить, как вдруг к нам подошла японская туристка с телефоном в руке и радостно прощебетала:

– Photo, please?

– Sure, – сказал я и уточнил, куда нажимать.

Хозяйка телефона позвала остальную группу, и они, чуднó улыбаясь, выстроились рядом с Сиреной. Я уместил всех в кадр, щелкнул, отдал аппарат и вернулся к Анке.

– Ну-ну, – усмехнулась она. – Я смотрю, на иностранных языках ты тоже хорошо болтаешь.

– Почему тоже?

– Потому что в том, что ты хорошо болтаешь по-польски, я убедилась в последние дни.

– Скорее пишу, чем болтаю.

– Шепчешь, – уточнила она, и мы оба рассмеялась.

Ноги несли нас дальше, а мы, увлеченные беседой, доверились им и послушно двигались в сторону Барбакана [6] и Нового города. Внезапно я остановился и легонько схватил Анку за бирюзовую куртку.

– А у тебя есть номер Блажея? – спросил я.

– Какого Блажея? – мне явно удалось ее удивить.

Я сделал огромные глаза и с упреком посмотрел на нее.

– Ну как какого? Лося. Мы могли бы спросить, не пойдет ли он с нами есть мороженое.

– А! Блажея! – быстро сориентировалась она. – К сожалению, Блажей сегодня не может, но думаю, он будет рад, если мы съедим мороженое за его здоровье.

Ну мы и съели за его здоровье по три шарика, Анка фисташковое, сабайон и страчателла, а я – сливочное, клубничное и с лесными ягодами, и все это на заработанные, нашептанные, свои. Потом мы пошли дальше, через ворота Барбакана, по мосту через ров вокруг Старого города, потом направо, вниз, к Висле. В парке у фонтанов мы сели на лавочку и разговаривали с такой жадностью, будто хотели наобщаться за все прошедшие годы.

Анка была во втором классе лицея. Не Замойского, не Езераньского, не Гоффман, а имени Корчака в районе Воля. В тот день, ранней весной, когда она не захотела взять у меня листовку, у нее были какие-то дела в городе или она просто не хотела сидеть на уроках – Анка сказала это с такой естественной легкостью, что со своей еще гимназической привычкой к школьной дисциплине я почувствовал себя совсем зеленым. Детство она провела в Кракове. В Варшаву они переехали несколько лет назад, когда ее отец основал здесь фирму. Она мечтала о полетах.

– Мир далеко внизу, надо мной тонкая ткань параплана, которому я доверяю свою жизнь, а в горле страх, смешанный с восторгом, – рассказывала Анка, а я мысленно добавлял к этому образу развевающееся на ветру облако бокситовых волос.

Она копила деньги на поездку в лагерь для парапланеристов. Родители сказали, что на ее самоубийственные фантазии не дадут ни гроша. «Хочешь сломать себе шею – заработай на это сама». Они рассчитывали, что это закроет тему. Анка со знанием дела говорила о футболе. В финале Лиги чемпионов она видела «Ливерпуль» и «Баварию». «Видимо, обсуждала это с Бартеком», – решил я. Мне было любопытно, как они познакомились, но спрашивать я не стал. Я не хотел в этой истории Бартека. Она тоже его не упоминала.

В какой-то момент она достала телефон и воскликнула:

– Боже, уже три!

Я планировал провести на скамейке остаток жизни, так что время меня вообще не волновало, но у Анки, на удивление, были какие-то дела, она сильно опаздывала, и ей нужно было бежать. Но она продолжала сидеть. Через десять минут ей действительно нужно было бежать, через двадцать – совершенно необходимо, а еще через десять она встала и спросила: