Санитар (СИ), стр. 49

Путь в зрительный зал лежал через парадную лестницу. Кованые перила с характерными для модерна завитками уходили вверх, витражи в пролётах ловили свет электрических ламп, каждый шаг по ступеням словно вёл во времена роскоши и буржуазности. Молодые люди заняли места в партере. Вера положила свою ладошку на подлокотник, и Сергей накрыл её своей. Вокруг шумели зрители, пахло одеколоном и табаком. Наконец, квартет заиграл энергичную джазовую увертюру, публика затихла, свет медленно погас, затрещал киноаппарат, и экран ожил.

Показывали заграничную жизнь, студенты северо-американского техникума ездили в автомобилях с открытым верхом, играли в теннис и гольф, а ещё в странную игру, которая называлась футболом, но была похожа на регби. И посреди всего этого развивались чувства студентки, одетой в короткую юбку и чулки, и спортсмена, пьющего по ночам. Как этот фильм пропустил Главлит, оставалось загадкой — в происходящем на экране не было ничего воспитательного или обличающего, однако зрители смотрели на экран, раскрыв рты.

Травину фильм не очень нравился, разве что актриса в главной роли играла хорошо и живо. Однако Вера сидела рядом, и то, что вокруг них смеялись, вздыхали, шептались, лузгали семечки и пили пиво, для Сергея было не важно. Накатило ощущение, что всё плохое осталось за стенами этого сияющего зала.

На экране Клара Боу танцевала чарльстон, оркестр гремел, публика аплодировала, Травин сжал пальцы Веры, девушка ответила лёгким пожатием. Они были молоды, они были вместе, и остальное их не касалось.

Бывший театр Оперетты, который стал Театром музыкальной комедии, занимал часть дома 17 по Большой Дмитровке, всего в семистах метрах от 2-го дома Советов. Представление по книге Гоголя «Мёртвые души» (с танцами, частушками и буфетом) заканчивалось в десять вечера. В этот вечер у артистов всё шло из рук вон плохо, ведущий актёр споткнулся, потянул ногу, и весь спектакль хромал, музыканты играли кое-как, кордебалет не попадал в такт, и как вишенка на торте — в финале на артистов упал занавес. Зрители смеялись, громко хлопали, и требовали продолжения, режиссёр пил сердечные капли, и клялся себе, что покончит с этой неблагодарной работой, и уйдёт в страховые агенты.

Сперва разошлись зрители, артисты и дирижёр отправились на выволочку к режиссёру, а кордебалет вместе с музыкантами утекал через служебный вход по домам. Небо расчистилось, погода стояла ясная и морозная, слышался смех, пожилой сторож стоял возле двери, и курил.

Маша Измайлова вышла на улицу в последних рядах, кутаясь в старую шубку, и поежилась от мороза. Новые электрические фонари ярко освещали переулок, человеческие лица в их свете казались неживыми.

Она уже собиралась бежать к трамвайной остановке вместе с остальными, когда её окликнули по имени. Неподалёку стоял незнакомец, Маша его не знала, хотела было прошмыгнуть мимо, но он тут же поднял руки и шутливо улыбнулся.

— Позвольте представиться, Станислав Кнопп, журналист, — сказал мужчина мягким, интеллигентным голосом, — Капа Маслова о вас рассказывала, я её хороший знакомый. Она говорила, вы девушка отзывчивая и никогда не откажете в помощи.

Маша расслабилась, Капа упоминала Кноппа, и даже намекала, что у них началось что-то вроде любовных отношений. И описание сходилось — очки в роговой оправе, аккуратное пальто, улыбка открытая. Вокруг были люди, девушки из кордебалета, они заметили, что с Машей заговорили, и хихикали на ходу, оборачиваясь.

— А что случилось? — спросила Измайлова, поправляя шарф.

— Беда, право слово, — Кнопп виновато развёл руками, — Капочка у меня вещи забыла, я в цирк на Садовой, а её там нет, и дома тоже никто не открывает. Оставить их я не решился, там часы дорогие, а я уезжаю срочно в командировку в Ленинград, и вернусь только через две недели, вот буквально часа два назад узнал. Мне бы её найти, не знаете, где она?

— Нет, — Маша помотала головой, — может быть, у знакомых, но я только домашний адрес знаю.

— Как и я, — кивнул Кнопп, — что же нам делать? Может быть, вы подержите вещи у себя? А я вас домой подвезу, вон там мой автомобиль стоит, от редакции.

Девушка огляделась, она у входа осталась одна, все уже ушли. С одной стороны, садиться в чужую машину было боязно, а с другой, знакомый Капы производил впечатление человека искреннего и открытого. Маша колебалась недолго, да и просьба была пустяковая. А главное, не хотелось по ночи добираться до дома одной.

— Хорошо, — кивнула она, — если подвезёте, я возьму.

— Вот спасибо, — обрадовался Кнопп, жестом приглашая следовать за ним, — доставлю в лучшем виде.

Автомобиль стоял в узком проезде между домами, Кнопп открыл переднюю дверь, пропустил девушку вперёд, и Маша, ничего не подозревая, скользнула на сиденье. Внутри пахло табаком и одеколоном.

Она успела заметить, что на заднем диване кто-то сидит, но было уже поздно. Рука в кожаной перчатке схватила её за волосы, рванула голову назад, и холодное лезвие ножа уперлось в горло, прямо под челюсть.

Тихо, — шепнул голос над ухом, спокойный и ровный, — а то порежешься ненароком. Сиди смирно, красавица, покатаемся немного.

Кнопп захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль. Двигатель завёлся с первого раза, фары выхватили из темноты заснеженную стену театра, и автомобиль плавно тронулся с места, растворяясь в ночной Москве.

Глава 21

Глава 21.

9 февраля 1926 года, вторник

— Машка дома не ночевала, — Боря ввалился в комнату, в валенках и куцей шубейке, и с холщовым портфелем.

Сергей поглядел на часы, стрелки показывали семь часов сорок пять минут раннего утра. Вчера, незадолго до полуночи, он проводил Веру до работы, а потом с полчаса гулял по ночной Москве, подставляя лицо колючему снегу. И перед этим ещё двадцать четыре часа, хоть и с перерывами на дремоту, крутил рулевое колесо. Молодой и здоровый организм намекал, что ему бы не мешало ещё час-полтора провести в глубоком сне.

— Ты чего так разодет?

— В школу иду, сказали, если не явлюсь, баста, отправят в колонию.

— Давно пора, — проворчал Травин, засовывая ноги в обрезки валенок, — так чего, в первый раз не пришла?

— Не-а, но она всегда предупреждала, а тут бац, и нету, а то ты Машку не знаешь, — пацан посмотрел на соседа, как на слабоумного, — дядя Серёжа, над до театра пройтись, у неё вчера репетиция была, может кто чего знает, вдруг случилось чего. Идём, а? Мне не скажут, я ж ребёнок ещё. Несерьёзное лицо. А ты видный товарищ.

— Где ты таких только слов понабрался, — Сергей плеснул водой на лицо, натянул свитер, брюки и взял бекешу с вешалки, — сам схожу, а ты давай, иди грызи гранит науки.

— Зачем его грызть? — искренне удивился Боря.

— Чтобы зубы были крепче.

Молодой человек дал ему подзатыльник, выпроводил из комнаты, запер дверь на ключ. На почтовый конверт, валяющийся у противоположной двери, он не обратил внимания.

— Ну пожалуйста, — заныл мальчишка, — пойдём вместе. Мы ведь и к старичку ходили, который адвокат, и в цирк, и вообще везде, что я в этой школе забыл, всё равно как вырасту, буду лётчиком, буржуев буду бить с воздуха из пулемёта.

— Как вырастешь, можешь не ходить, — Травин вывел Борю в переулок, проследил, чтобы тот зашёл в соседнее здание, где находилась1-я Трудовая школа, а сам отправился на Большую Дмитровку.

Маша Измайлова утром училась по классу балета в театральном техникуме имени товарища Луначарского на Сретенке, а вечером играла в Театре музкомедии, бывшей Оперетты. Что до Сретенки, что до Большой Дмитровки пришлось бы пешком добираться минут тридцать, а то и сорок, но до театра ходил 12 трамвай, и пропала Маша вечером, так что, скорее всего, искать нужно было именно там.

Театр был закрыт, в это время его работники ещё спали крепким сном, в том числе сторож. Мужчина долго не отзывался на стук, а потом чуть было Сергея не прогнал.