Санитар (СИ), стр. 48

Кнопп сломался на третьем ударе, и всё рассказал, про ограбление, про то, что деньги все исчезли, похвастался, что успел почти все отпечатки и все негативы сжечь, и вору они не достались. Про дневник сдержался, не упомянул.

Гимнаст улыбался, кивал головой. Когда Кнопп выговорился, приставил нож к горлу.

— А теперь ответь без вранья, — очень серьёзно сказал Зеленин, — откуда легавые узнали про твои делишки с артистами? По всем делам, даже тем, что сорвались, у них какой-то талмуд есть, от руки написанный.

Газетчик похолодел. Выходило, что Зеленин знал всё, только прикидывался, играл с ним. Лезвие ножа холодило кожу на шее, он чувствовал, как от острого металла верхние слои кожи расходятся, обнажая сосуды и сухожилия. Кнопп сглотнул, и рассказал всё без утайки. Даже больше, чем собирался.

— Молодец, — Веня потрепал его по щеке, локтем ударил по печени так, что внутри что-то взорвалось, схватил Кноппа за шкирку, потащил в лабораторию.

Стасик шестым чувством понял, что его сейчас будут убивать. Он пробовал сопротивляться, но Зеленин был гораздо сильнее, газетчика прижали коленом к полу, гимнаст положил одну руку на шею, другой чуть развернул голову, примиряясь, как бы ловчее сломать позвоночник. Смертельная опасность подстегнула мыслительные способности, Кнопп и так дураком не был, а тут, в критической ситуации, мозг заработал в полную силу, подкидывая варианты спасения.

— Я знаю, как отомстить, — прошипел Кнопп, — мне Капа рассказала. Я сделал, как просили, всё выяснил.

Хватка ослабла.

— Излагай.

Слова из Стасика вылетали как вода из брандспойта, гимнаст держал его прижатым к полу, но шею уже не пытался сломать. Наконец, когда не только основная мысль, но и детали были изложены, Зеленин вздохнул.

— Ладно, от мёртвого тебя всё равно толку пока нет. Умывайся, гадёныш, собирайся и поехали.

— Куда? — испуганно пролепетал Кнопп.

— На кудыкину гору, да не трясись ты, как цуцик, поживёшь ещё немного, потому как, — Веня поднялся на ноги, вздохнул с сожалением, — сказано было не убивать тебя пока, чтобы ты кровью искупил, сволочь, кровью своей поганой. Ох, с каким бы удовольствием я тебе брюхо вспорол, да нельзя, не велено. Зато смотри как придумал быстро, может, каждый день бить нужно? А ну пшёл в уборную, гнида, рожу зелёную в порядок приведи.

— Да, конечно, сейчас, в лучшем виде, — забормотал газетчик, нацепил на нос очки, подхватил полотенце, и трусцой побежал умываться.

Страх постепенно исчезал, накатывала обида, выходит, Веня его убивать не собирался, на понт брал, сволочь такая. Ну ничего, они ещё сочтутся, надо только пережить.

Травин, о котором сегодня где только не говорили, за день ни разу не икнул, двойная смена заканчивалась, он крутил рулевое колесо, завершая последний вызов. В санитарной кабине лежала женщина, отравившаяся дихлофосом из-за несчастной любви к товарищу по работе, по счастью, муж вернулся домой пораньше, и бедняжку спас, на свою голову. Подробности Люся Незванова выпытала у неудавшейся самоубийцы, пока её везли — та ничего не скрывала, потому что плохо соображала.

— Гриша спрашивал, почему не звонишь, — послышался голос Незвановой, женщина потеряла сознание, и фельдшерице требовался новый собеседник.

— Что? — Травин объехал сугроб, который непонятным образом намело прямо на дороге, — прости, задумался.

— Вы с Гришей договорились посидеть, чаю выпить, он тебя отблагодарить хотел, а ты, невежа такой, пропал и не объявляешься.

Травин прогнал посторонние мысли, вспомнил, что уже второй или третий день Людочка ходит какая-то уж слишком весёлая и про нытьё своё забыла.

— Так вы сошлись, что ли?

— Не сошлись, а съехались. То есть, — Незванова смутилась, — я ему предложила, а он не отказал. Так чего ты человека игнорируешь, он всё-таки ответственный работник уголовного розыска, на работу сейчас вышел, так вечно пропадает где-то, ты бы хоть узнал, служба такая или ещё что.

Сергей рассмеялся, и даже доктор Агамалов улыбнулся, что-то пробормотал про себя.

— Нет уж, в чужие драмы я не полезу, — сказал молодой человек, — а зайти, поговорить время найду.

Он аккуратно остановил автомобиль возле приёмного покоя, помог санитару выгрузить рабу любви, похлопал по карманам в поисках курева. Люда вытащила портсигар, протянула.

— Вот, держи.

— Роскошная вещица. Откуда у тебя это, ты же не куришь? — Травин повертел серебряный футляр с золотой монограммой, раскрыл, достал папиросу.

— Это Гришина, он у меня забыл. Говорю же, вместе живём, у него обстоятельства стеснённые, пока что у меня ночует, — Люда поняла, что сказала лишнее, и покраснела, — отдай, а то сломаешь, вон ручищи какие.

— Как сломаю, так и починю, — Сергей вернул ценную во всех смыслах вещь, выпустил клуб дыма, — ну всё, прощаемся на двое суток.

— Спать пойдёшь?

— Ага.

На самом деле Травин спать хотел, но не собирался. У него было назначено свидание с Верой, та обещала отпроситься в театре на 2–3 часа, пока идёт спектакль, и сходить в киношку. Сергей нет, да и поглядывал на часы, но времени оставалось с запасом.

— Горячий привет.

Сергей бросил окурок, залез в автомобиль, и погнал в сторону Миусской площади. В четверть десятого он стоял возле Художественного театра, почти не запыхавшись от бега. Вера появилась через десять минут, кутаясь в шубку из кролика, и молодые люди, взявшись за руки, отправились на площадь Свердлова, бывшую Театральную, во 2-й дом Советов. Травин старался идти помедленнее, делать шаги покороче, и всё равно, Вера временами срывалась на бег, хохотала, тянула назад и требовала остановиться.

На рубеже веков по заказу миллионера Саввы Мамонтова архитектор Вильям Францевич Валькот спроектировал самую роскошную гостиницу Москвы под названием «Метрополь». Над фасадом трудились лучшие художники, Врубель расписывал майоликовые панно, а витражи и лепнина создавали атмосферу европейского шика. Здесь останавливались богатейшие купцы, иностранные дипломаты и звёзды сцены, а в ресторане под блеск бриллиантов играл оркестр и подавали устрицы.

В 1918-м году гостиницу национализировали и превратили во 2-й Дом Советов, жилую коммуну для ответственных работников наркоматов и ЦИК. Роскошные номера разделили перегородками, в бывших салонах разместились канцелярии, а знаменитый ресторан стал столовой для партийной элиты. Часть здания приспособили под культурные нужды, здесь появился кинотеатр «Модерн», переименованный затем во 2-й театр Госкино.

Здание было массивным, но выглядело воздушным. Над цоколем из красного гранита, оформленным аркадой, шли кружевные металлические решётки балконов. На фасаде, освещаемые яркими электрическими лампочками, красовались майоликовые панно, а скульптурный фриз Николая Андреева «Времена года» словно застыл в вечном движении.

— Каждый раз, как это вижу, сердце замирает. Красиво, да? — спросила Вера, проследив его взгляд. Её щёки порозовели от мороза, глаза блестели в свете фонарей. Травин на всякий случай кивнул, подхватил девушку под руку, и влился в толпу зрителей. Здесь были дамы в мехах и бархате, нэпманы в котелках, студенты в потёртых полушубках, рабочие в тулупах и служащие в драповых пальто, пёстрая публика спешила на «Пластмассовый век», северо-американский фильм с Дэвидом Батлером и Кларой Боу.

Свободных билетов в продаже не осталось, Травин забрал у кассира два квиточка, заранее заказанных по телефону, заплатил три пятьдесят, и ещё полтинник за бронь. В соседнем окошке администратор отбивался от толпы, машущей удостоверениями, книжечками и листами бумаги со штампами и печатями.

— Контрамарки только членам ЦИК, — кричал он, прячась за решётку.

Но это не спасало, через прутья к нему тянулись руки с документами, подтверждающими право на бесплатный проход, крик стоял, как на базаре. Многочисленные представители наркоматов, съездов и профсоюзов не желали тратить деньги на искусство.