Санитар (СИ), стр. 62

Последний вопрос он произнёс с раздражением.

— Ага, — сказал Травин, особого сочувствия к инвалиду он не испытывал.

Румянцев свалился с балкона четвёртого этажа, и не соображал после ничего не только из-за травмы, а потому, что был в стельку пьяным. Сергей отлично помнил запах перегара, заполнивший карету скорой, от него морщились и доктор Кругликова, и фельдшер Людочка, а Румянцев хватал девушку за руки и требовал любви, благо ударился он не головой, а спиной, и снег смягчил падение.

— Здесь теперь живу, — Николай небрежно махнул рукой, — а вы, собственно, товарищ, с чего это к моей невесте подкатываете? Слухами земля полнится, так сказать.

— У нас любовь, — спокойно сказал Травин.

— Любовь, — протянул инвалид, — иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а не то…

— Ногами меня до смерти забьёшь?

Румянцев зарычал от злости, но тут в коридоре появилась Вера, и он тут же усилием воли вернул лицу спокойное выражение.

— Верочка, ты вернулась, как хорошо, а мы с товарищем беседуем о моём здоровье. Имени вашего не помню, гражданин.

Вера беспомощно смотрела на Румянцева, видно было, что внутри девушки идёт борьба, которую она проигрывает. Травин решил ей помочь.

— Что он здесь делает?

— Что я здесь делаю? — возмутился Николай.

— Заткнись.

— Ему некуда было деваться, — спотыкаясь на каждом слове, сказала Вера, — врачи сказали, нужен постоянный уход, и вот я его забрала. Точнее, впустила.

— Не щенок, чтобы забирать. Сюда он как поднялся?

— Извозчик принёс с дворником.

— К тебе переехать, это его идея?

Девушка неуверенно кивнула. Румянцев побагровел.

— Шлюха, — зашипел он, — любовничка привела, стоило мне чуть не помереть, сразу к другому в кровать.

Взгляд Веры стал другим, жёстким.

— Над беспомощным любой может изгаляться, — Румянцев понял, что переборщил, тут же сменил тон, — давайте, выкиньте меня на улицу, пусть поползу и замёрзну в сугробе.

Травин внимательно наблюдал за женихом-инвалидом, когда Коля волновался, его бёдра напрягались, а пальцы ног чуть поджались. Можно было долбануть по колену, стащить за шиворот с коляски и заставить бегать по коридору, но тогда бы в глазах Веры он наверняка выглядел садистом.

— Мне доктор Раппопорт, который тебя лечил, сказал, на поправку идёшь, восстанавливается всё, — с непрошибаемой уверенностью заявил Сергей, — чего тут комедию ломаешь? По палате, значит, носился, а тут безногого корчишь, нехорошо.

По глазам Румянцева молодой человек увидел, что угадал. И Вера это поняла.

— Ничего я не носился, хожу с трудом, ноги отказывают, — Коля решил, что немного правды не повредит, — и вообще, почему вы лезете в нашу личную жизнь, кто вам такое право дал!

— Потому что, — Травин присел перед ним на корточки, и даже так его голова возвышалась над Николаем, — у нас тоже личная жизнь. Ты свои слабости как оправдание не выставляй, на жалость не дави. В войну и руки людям отрывало, и ноги, лечились, кто мог, шли дальше в бой, или другим каким делом занимались, но нюни не распускали, если помощь какая нужна, в стороне не останемся, но и делать за тебя никто ничего не станет, слуги, они в семнадцатом кончились. Ясно?

Он поднялся, похлопал Румянцева по плечу.

— Куда тебя отвезти, туда же, где забирали? Я помню, мама там у тебя живёт и сестра, небось, беспокоятся.

Николай молчал, пока Вера собирала его вещи, пока Травин помогал спуститься вниз, и только когда коляску погрузили на извозчика рядом с лже-инвалидом, прошипел, глядя с ненавистью:

— Сочтёмся мы с тобой, гад, ох сочтёмся.

Нескольких дней хватило, чтобы произошедшее не забылось, но основательно поблекло, Вера почти не вспоминала бывшего жениха, более того, настрого запретила о нём говорить.

Фотограф суетился вокруг пары, усевшейся на скамью. Мужчина был высоким и широкоплечим, девушка — выше среднего роста, с прекрасными глазами, которые фотограф собирался подчеркнуть. Молодые люди были счастливы, и смотрели друг на друга влюблённым взглядом. И этот взгляд, по мнению работника фотокамеры, должен обязательно присутствовать на снимке.

Травин был с ним согласен. Он наконец нашёл себе работу по душе, и девушку по сердцу, сквозь облака светило весеннее солнце, растапливая снег на мостовой. Шёл 1926-й год, жизнь казалась безоблачной и прекрасной, и Сергей был уверен, что так будет всегда.

Конец седьмой книги.