Санитар (СИ), стр. 47

Однако никаких сведений о взрывчатке он так и не передал, и вообще, слишком втянулся в роль бандита, его видели с женщинами лёгкого поведения в ресторанах и варьете, где агент кутил, словно нэпман какой. На еженедельных встречах с Райнисом вёл себя наглее, требовал, чтобы управление давало больше наводок, иначе, мол, дружки могут от него отвернуться, и тогда прощай легенда. И вообще, как оказалось, многое не договаривал. О том, что Жилкин внезапно полюбил цирк и буфетчицу, в ОГПУ узнали, только когда агент погиб. То же касалось денег, которые Боря Измайлов у Жилкина вытащил, о них агент не сказал ни слова.

Райнис не стал всё это говорить Емельянову, ограничился краткой и очень неполной версией, но и сказанного хватило.

— Значит, свидетель убийства в цирке — ваш агент? — уточнил начальник МУРа.

— Как оказалось — да. Но помните, что я сказал? Про бомбы?

Уполномоченный снова полез в портфель, и вытащил брикет тротила. Емельянову хватило одного взгляда, чтобы узнать его, такие в войну сбрасывали с аэропланов. Детонатор из брикета не торчал, значит, особого риска тротил не представлял, наверное, поэтому человек из ОГПУ так небрежно таскал его с собой.

— Вот это искал Жилкин, — Райнис даже расвеселился, — а Травин нашёл. Что скажете?

— Скажу, что всё это подозрительно.

— Так и есть. Наши агенты работают вовсю, но результата нет, думаю, это из-за контингента. Мы больше по террористам и контрреволюционерам, а тут, похоже, бандиты. Прошу, товарищ Емельянов, про взрывчатку никто не должен знать, но ваши агенты будут искать этого, как там, Аспид, и что-то узнавать. Как только получите информацию, тут же сообщите, а агентов, которые это узнавали, изолировать, чтобы слухи не пошли.

— Не получится, — покачал головой Емельянов, — если их изолировать, слухов ещё больше будет.

— Тогда что-то придумайте. Дело серьёзное и очень секретное, ну да у нас других не бывает. Вызывайте вот этот номер, — Райнис протянул карточку, поднялся, — в любое время дня и ночи, меня тут же отыщут. Да, вот что ещё, этот Травин, он тоже может узнать. Построже с ним, дисциплина. До свидания.

Глава 20

Глава 20.

Кнопп с трудом разлепил левый глаз, поднёс левую руку с оттопыренным указательным пальцем к лицу, и попытался попасть себе по носу. Закрыл глаз, попытался ещё раз, и ещё, палец тыкался куда угодно, но не в нос.

— Развлекаешься? — раздался голос.

Зеленин сидел перед ним на корточках. Навряд ли бывший студент забрался на табуретку, значит, он сидел на полу, и, следовательно, сам Кнопп тоже лежал там же. Способность мыслить логически привела наводчика в восторг.

— Перебрал вчера, — сказал он, глупо улыбаясь, — уж очень события волнительные. Не в службу, а в дружбу, в холодильном шкафу бутылка зельтерской стоит, ты уж принеси. И аспирин, он в тумбочке, в столе, что в ларабото… лаборатории.

Мозг услужливо воссоздал образ стола, стоящего в соседней комнате, с тумбочкой, валяющейся на полу, и разломанной потайной стенкой. Кнопп застонал, со стороны могло казаться, что это от головной боли, но на самом деле Станислава охватил ужас, такой, что похмелье как ветром сдуло.

Вчера, пока он рассказывал о визите Травина, тот залез в его жилище и основательно здесь поразвлёкся. Пропали припрятанные деньги, почти десять тысяч рублей в бумажных червонцах, это первое, что обнаружил Кнопп, когда вернулся. Он, помниться, очень разозлился, но дальше червонцы показались мелочью. Вор унёс все отпечатки, которые он не успел рассортировать и припрятать в надёжное место, что там было, газетчик помнил, вроде бы ничего стоящего, но не был в этом уверен. И неуверенность пугала куда больше, чем если бы в карточках было действительно что-то важное.

Потом стало ещё хуже. Каким-то образом гад нашёл его записи, помнится, Кнопп очень гордился тем, что ведёт дневник, который никто не может обнаружить — однажды в шутку он предложил Зеленину найти что-нибудь в комнатах, тот рылся два часа, но книгу так и не нашёл. Точнее, нашёл, но даже не посмотрел на содержимое. И это берлинское издание Станислав тоже должен был отвести в схрон, буквально на следующей неделе, а дома держал из дурацкой бравады. Навряд ли Травин в том, что там написано, что-то поймёт, но ведь зачем-то забрал, сволочь такая. Зато фотографию, которую Кнопп хранил внутри, тут же срисует, там они трое как на картине представлены.

Карточку нужно было вернуть обязательно, на ней были не только он сам и Веня, но ещё и третий человек, о котором Травину знать никак не следовало, что предпринять для этого, Кнопп не представлял — денег, чтобы нанять людей и угрозу ликвидировать, не осталось, а прийти к Зеленину или, что ещё хуже, обратиться к Аспиду за помощью, значило подписать себе смертный приговор. Возможно, следовало сбежать, и как можно быстрее, куда-нибудь на Кавказ или Дальний Восток, там границу перейти, как говорили, раз плюнуть, языки иностранные Кнопп знает, не пропадёт. Только до заграницы ещё доехать нужно, на это деньги нужны, а они лежали у Травина. Получался замкнутый круг, из которого Станислав выхода не видел. Хотелось выть от тоски и ужаса, газетчик всегда бравировал тем, что смерти не боится, но сейчас, когда старуха с косой наклонилась над ним и руку протянула, стало очень страшно.

Пока Зеленин ходил за лекарством, Станислав дополз до кровати, поднялся, помогая себе руками. Мягкая перина, продавившаяся под весом тела, породила ассоциации с сырой землёй, куда его опустят, когда Аспид узнает про ограбление, газетчик сжал зубы до скрипа, чтобы не разрыдаться.

— Держи, — гимнаст протянул Кноппу две таблетки аспирина и открытую бутылку минеральной воды, изнутри сплошь покрытую крохотными пузырьками, — ты с чего это, братец, ужраться решил в зюзю? Это всё из-за полюбовничка твоей ненаглядной дамы сердца? Ревность взыграла, или ещё какие чувства? Выглядишь, краше в гроб кладут.

— Скажешь тоже, — Станислав проглотил таблетки, вода щипала язык и горло, он мужественно разыгрывал похмелье, думая, как бы спровадить гостя, — он как дверь рванул, я чуть было не перетрусил, хорошо, эта дура выскочила, нас увидела, он сразу на попятную, мол, выследил, да я рассказывал вчера, ты же помнишь, умный, гад, сразу сориентировался. Ну да ладно, решили же, что она не нужна больше, а то липнет ко мне, как банный лист. Но согласись, Веня, если бы я часы не заметил, которые Луке Ростовскому проиграл, то ничего бы у вас с Травкиным не вышло.

— С Травиным, такая у него фамилия. Да, тут тебе не откажешь, сориентировался. Что дальше делать собираешься?

— Спасибо, что зашёл, выручил, сейчас соберусь, умоюсь, и в редакцию, работы невпроворот. Времени-то сколько уже, опоздал, главред опять орать будет.

— Неприятность выйдет, — фальшиво посочувствовал Зеленин.

Когда Кнопп встал, опираясь о никелированную спинку кровати, Веня заехал ему кулаком поддых.

— За что? — спросил газетчик, когда откашлялся, ударил гимнаст сильно, так, что аж дыхание перехватило, и живот теперь ныл, — ты что, сдурел? Вчера же всё порешали.

— Всё, да не всё, — Веня вытащил нож, демонстративно опробовал заточку на ногте, — скажи-ка мне, друг любезный, где карточка, на которой ты, я и Кока вместе красуемся? Ты её, помнится, сжёг, так ведь?

Зеленин был человеком подозрительным и очень наблюдательным, цеплялся к любой незначительной мелочи, у Кноппа теплилась надежда, что Веня просто увидел пустую лабораторию, и решил таким образом его, Стасика, на понт взять.

— Конечно сжёг, я же говорил, — на ходу соврал он.

И тут же получил второй удар, от которого не только дыхание спёрло, но и в глазах тёмные пятна появились. Газетчик упал на пол, и тут же последовал удар ногой в живот, Кнопп не мог вдохнуть и выдохнуть, его вырвало желчью.

— Брешешь, падла, — снова, как в начале разговора, Станислав лежал на полу, а гимнаст сидел перед ним на корточках, только теперь у него в руках был нож, — скажи мне, болезный, тогда как эта карточка в сыске очутилась? Наши с тобой портреты там уже срисовали в лучшем виде, меня добрым словом вспомнили, и Кока тоже, считай, у легавых на заметке. Что он еще взял?