Санитар (СИ), стр. 46

Или ограбление страховой кассы на Преображенском валу, тут тоже появился вероятный убийца, точнее, лицо убийцы. Выходило, что свидетель, которому никто не поверил, был прав.

Эти дела вели столы отделений милиции, и уполномоченные по районам, и теперь им предстояло заново совместить свои усилия, потому что преступления эти оказывались связаны одной бандой.

И одним именем.

— Так кто же из них Аспид? — Емельянов раздражённо бросил отпечаток на стол, — кто из трёх? Аркадий Борисович, что скажешь? Ты какой-то смурной сегодня.

— Зеленина-Краузе мы знаем, — тем не менее твёрдо сказал он, — давно в наших краях промышляет, сволочь, укрылся хорошо, ничего не скажешь, прямо под носом. Но это не он, мне кажется. И не газетчик, уж больно манерный, и про него мы тоже кое-что знаем, свидетелем по делам об ограблении проходил, может, и участвовал. А вот третий, тёмная лошадка, я бы на него поставил.

— Ты прям как на ипподроме, — усмехнулся Емельянов, — Николай Филиппович, твоё слово.

— Согласен, — кивнул Осипов, — я этого Кноппа помню, когда свидетелей опрашивали, он с виду уверенный, но чуть ковырнёшь, посыплется. На него тогда никто не подумал, потерпевшая утверждала, что они близкие друзья, чуть ли не в драку полезла, так он её очаровал, исполнителей нашли, двух хануриков, и они Кноппа не знали, так что следователь не стал дальше копать. А нужно было.

— Что тогда со словами Кривого?

— Ну так Кривой же не говорил подельникам, что фраер — это Аспид, сказал, идея Аспида, так может третий эту идею через Кноппа и донёс до «прыгунцов».

— Резонно, — Емельянов задумался, — вот что, давай-ка, Коля, подымай своих ребят, и ищите третьего. Сексоты пусть разговоры послушают, не проходил ли кто с этими приметами в шайках воровских, раньше у нас только описание было, а теперь и портрет имеется, можем показать. В отделения надо раздать отпечатки, в каждый уголовный стол, на месте всегда больше информации. Твои ребята уже видели?

— Да, говорят, не знают такого.

— Немудрено, вы по верхам работаете, а тут нужно под самый низ залезть. Откуда Панов портфель получил, сказал?

Островский и Осипов кивнули синхронно.

— Травин Сергей Олегович, если помните, мы его задействовали в деле об убийстве Загоруйко, конторщика из первого госцирка, который оказался барыгой, вещи скупал у Мони Кривого, — сказал Осипов, — я вам докладывал, что вещи он отыскал, и должен был передать барыге. Другому.

— Передал?

— Да, сразу установили наблюдение, но пока что ничего оттуда не вывозили. Панов говорит, что у этого Травина возник конфликт с Кноппом, тот его пытался шантажировать, и Травин залез к нему в квартиру, чтобы найти фотопластины. А вместо этого вот что отыскал.

— Любопытный у нас помощник сыска, — иронично улыбнулся Емельянов, — ты со своими ребятами землю роешь, отыскать ничего не можешь, а он бац, и на блюдечке приносит. Как так?

— Всё, что он делал, мы документировали, — пожал плечами уполномоченный, — да, кое-где за рамки выходил, но так, ничего особенного. Разве что со смертью Луки Ростовского вопросы остались, но эксперт ещё раз тело проверил, утверждает, сам напоролся, так, Аркадий Борисович?

Островский кивнул.

— Ясно, — начальник МУРа потёр виски, онемевшие щёки, постарался держать глаза открытыми, хотя свет причинял физическую боль, — Травина задержать, и взять письменные объяснения, пусть каждый день распишет, что и как делал, дело нешуточное, у нас не просто карманники какие под носом бегают, целая банда, которая убийствами не гнушается. Так что отправляй кого-нибудь из своих, Коля, пусть его везут сюда.

— Можно Клепача, от него всё равно сейчас толку нет. Или лучше Гришу Свистунова пошлю, — кивнул Осипов, — они вроде как знакомы, Травин его до госпиталя довёз полумёртвого после стычки с бандой Мони Кривого.

— Помехой это не будет? Вдруг благодарность чувствует, мягкость проявит.

— Гриша? Нет, он же тогда сообщил нам про Загоруйко, и то, что старик Травина Аспидом назвал. Кстати, с этого всё и завертелось.

Островский слушал, и внутренне холодел. Если Травин напишет всё, как было, то и про тротил не забудет указать, а этого допустить не следовало. Судя по всему, Райнис так и не сказал Емельянову о взрывчатке и о том, что она пропала, возникнет конфликт, который отношения между ЦАУ и ОГПУ обострит. А крайним будет он, помощник прокурора. Райнису сегодня он уже звонил, кратко доложил ситуацию по телефону, не называя деталей, уполномоченный понял и обещал вмешаться. Только успеет ли.

— Такое дело, Василий Васильевич, — начал он, — давай я Травина приведу, только не сюда, а на Столешников, он там уже был, ему и в голову не придёт, что мы его подозреваем.

— Мы его пока ни в чём не подозреваем, — Емельянов на секунду прикрыл глаза, — если бы подозревали, арестовали, а мы задерживаем. Но ты прав, Аркадий Борисович, бери это на себя. А вы, Николай Филиппович, всю Москву мне переройте, но эту троицу найдите. Кровь из носу.

Кровь из носу и правда потекла, начальник МУРа промокнул её платком, запрокинул голову назад. Как ни странно, стало легче.

Осипов собирался ответить, но тут дежурный агент заглянул в кабинет.

— Товарищ Емельянов, к вам товарищ Райнис из ОГПУ, вы просили никого не впускать, но он говорит, что дело срочное.

— Давай его сюда, — Емельянов глубоко вдохнул, медленно выдохнул, закашлялся, — продолжим позже, товарищи, жду вас с результатами.

Помощник прокурора и уполномоченный, встали, вышли, а дежурный впустил в комнату мужчину средних лет, с усиками и в пенсне, одетого в английский костюм.

— Дело действительно срочное, Василий Васильевич, — Райнис пожал протянутую руку, уселся в кресло, положив на колени портфель. — Вы сейчас расследуете дело «прыгунцов», так?

— Да.

— Товарищ Островский держит нас в курсе, я прямо говорю, чтобы лишних вопросов не возникло. В расследовании участвует санитар скорой помощи, лицо постороннее.

— Травин, — кивнул начальник МУРа.

— Так есть. Хочу немного предсказать, нет, как это, прояснить, — Райнис чуть волновался, от этого латышский акцент становился гораздо заметнее, — товарищ Травин у вас ещё в одном деле участвовал, про убийство Пилявского. Подсел в банду Радкевича, и выдал вам Лукашина, который Пилявского убивал. Вижу ваш вопрос, с чего бы это нам интересно, так товарищ Травин и нам помог, только в деле совершенно секретном. Вот, прочтите, и верните.

Уполномоченный ОГПУ протянул Емельянову лист бумаги. Тот пробежал его глазами раз, потом второй. Хмыкнул.

— Да, способный молодой человек, хоть своевольный, — Райнис чуть улыбнулся, оценив произведённый эффект, — строго секретно, да. Давайте.

Он забрал бумагу, засунул в портфель, и вытащил оттуда фотографию. Пододвинул Емельянову.

— Вот это кто.

— Лука Ростовский, — после кровопускания боль отступила немного, и Емельянов постепенно приходил в себя, — бандит, которого мёртвым нашли.

— Бандит, да не бандит, — уполномоченный снял пенсне, протёр стёкла, — фамилия этого убитого Жилкин, и он был наш агент. Сейчас я сделаю рассказ, как началось, а потом кое-что покажу.

Слухи о том, что в Москве нашли крупный схрон с взрывчаткой, появились в сентябре прошлого года. Проболтался один из блатных в пересыльной тюрьме, он же утверждал, что речь идёт не о ящике гранат — такой товар до сих пор находили в подвалах домов, когда делали ремонт, а о действительно большом количестве. Деловые с взрывчаткой связываться не хотели, одно дело за гоп-стоп на пять лет уехать, а другое, за терроризм и контрреволюцию под монастырь. Все белые ячейки у ОГПУ находились под присмотром, осведомители докладывали, что им ничего не предлагали.

Жилкина нашли в Томске, чтобы в Москве агент не наткнулся на кого-нибудь из знакомых. Ему срочным образом придумали легенду, посадили в ростовскую тюрьму, а оттуда организовали побег. Первое время всё шло превосходно, агент вжился в роль и стал в московском криминальном мире одним из своих, если и подозревали что-то насчёт него, то вскоре сомнения развеялись. Жилкину дали липовые документы, которые позволяли носить военную форму, подсунули пару верных наводок, сперва он обнёс ювелирную лавку на Кузнецком мосту, а потом, в декабре, вместе с подельниками ограбил писчебумажный магазин. При ограблении одного из конторщиков легко ранили, но Жилкину это простили, потому что спектакль требовал натуральности.