Санитар (СИ), стр. 45

Часы показывали семь тридцать вечера, на то, чтобы искать Клепача, времени у Травина не оставалось. Оставленная на стене угрожающая надпись теперь, через короткое время, казалась мальчишеской выходкой — в своей жизни, особенно в той, другой, Травин всегда действовал по тому принципу, что угрозы только вредят, угрожать врагу, значит, рассказать ему о своих планах и дать время подготовиться. Он забежал к Панову, которого дома не оказалось, открыл его дверь отмычкой, сложил добычу на стол, подождал полчаса, написал записку и ушёл на работу — самоубийцы и любители экстремальных развлечений ждали его к девяти часам.

Примерно в это время адвокат вернулся домой. Перед этим он выступал в губсуде, защищая ревнивца, который чуть не задушил свою жену, по отзывам соседей, гулящую и безотказную, да ещё из бывших. Это как раз решило исход дела, судья и заседатели приняли во внимание моральный облик задушенной, её происхождение, то, что душитель имел прочные пролетарские корни, на работе характеризовался положительно, и вообще — женщину не убил, а припугнул, чтобы неповадно ей было шляться ночи напролёт, и потом ещё опросил прощения. Панов то взывал к пролетарскому сознанию, то приводил красочные и не очень приличные примеры, от которых зал свистел и аплодировал, как на кинокартине, то почти скатывался на шёпот и выворачивал семейную жизнь подзащитного наизнанку. Наум Миронович явно был в своей тарелке, даже судья слушал, раскрыв рот. Народные заседатели, те и вовсе под конец готовы были осудить не ревнивца, а развратницу, мешало только то, что женщина отдыхала в больнице.

— Да вы просто Цицерон, — не удержался от похвалы представитель прокуратуры.

— Совершенствуюсь, — ответил самодовольно Наум Миронович, — раньше думал, что призвание моё уголовный сыск, а теперь вижу, что и с другой стороны этого процесса есть своя начиночка.

Выигранное дело грело душу, Панов всю дорогу домой улыбался и насвистывал лёгкие мелодии, и даже на радостях дал лифтёру мелкую монету, хотя лифт уже неделю как не работал. Он зашёл в комнату, и уставился на портфель, стоящий на столе.

— Что за чертовщина?

За свою недолгую сыскную карьеру Наум Миронович нажил много врагов. Кого-то расстреляли, другие всё ещё сидели в ДОПРах или лагерях, но были и те, кто оказался через какое-то время на свободе. Панову часто угрожали, но никогда эти угрозы не осуществлялись.

Однако всё когда-нибудь случается в первый раз. Портфель мог быть начинён ядовитым газом, или скрывал бомбу, или… Адвокат задумался, что ещё может находиться внутри, и только тогда заметил записку. А поскольку её автор к врагам не относился, смело расстегнул замки.

Стопку фотографий Панов отложил, то, что на них было изображено, интереса не представляло, повертел в руках томик Фейхтвангера, развернул. Ещё одна фотокарточка внутри тоже никаких эмоций не вызвала, люди на ней были ему незнакомы. А вот то, что внутри излагалось округлым почерком, очень даже кое-что напомнило.

В последние два года по Москве прокатилась волна краж. Грабили людей известных, и явно по чьей-то наводке, выносили все ценности, даже те, что знаменитости скрывали в сейфах или тайниках. Каждый раз дело шло о десятках тысяч, к примеру, знаменитого крестьянского поэта Тимофея Сиротского обнесли на тридцать шесть тысяч рублей, столько стоили драгоценности, картины, меха и редкие издания. Список украденного Панов нашёл в записях под номером 11, однако и список, и сумма различались примерно вдвое, видимо, или грабители взяли не всё, или Сиротский решил, что некоторые вещи лучше не «светить».

Адвокат пролистал ещё несколько разделов, и вернулся к фотографии. Видимо, Травин положил её отдельно неспроста. Панов перевернул карточку, там химическим карандашом было написано — «слева Зеленин, в центре Кнопп, справа?».

Кто такой Кнопп, и кем является личность под знаком вопроса, Панов не знал, значит, в его практике они не попадались. Наум Миронович взглянул на часы, быстро оделся, взял портфель, спустился вниз, к лифтёру, наудачу вызвал уголовный розыск.

— Скажите, Саушкин на месте ещё? — не особо надеясь, спросил он.

Однако дежурный ответил, что начальник справбюро до сих пор на работе околачивается, разве что проскользнул мимо. Панов настоятельно попросил его Саушкина задержать по срочному делу, и что есть мочи ринулся через метель на Большой Гнездниковский, благо бежать нужно было совсем недолго, минут десять средним шагом.

Саушкин, начальник регистрационного бюро МУРа, регистрировал новые отпечатки пальцев. Каждому присваивался номерной код, который определял, сколько и каких завитков содержится на отпечатке. Такой порядок позволял не пересылать между управлениями уголовного розыска фотокарточки, а отправлять номера телеграммой, совпадения от разных личностей были редкими, и тогда уже данные уточняли.

— Наслышан, Наум Миронович, — вместо приветствия сказал он, — вы теперь мавров защищаете, что жён своих душат.

Но Панов на колкость внимания не обратил. Он раскрыл портфель, и достал фотокарточку. Саушкин взял её небрежно, но потом пригляделся повнимательнее.

— Откуда она у вас?

— Потом расскажу, история занимательная. Что, узнали кого?

— Да, — начальник справочного бюро обладал феноменальной памятью на лица, — вот этого молодого человека вы тоже должны знать, он у нас в двадцать первом году проходил, Вениамин Краузе. Талантливый был молодой человек, надежда науки, но по кривой дорожке пошёл, занимался спекуляцией, сколотил банду, и тряс других спекулянтов, которые по бросовым ценам у жителей Москвы ценности скупали. Неужели не вспоминаете?

Панов кивнул, самого Зеленина он действительно не узнал, но помнил, что банду эту поймали, двух человек расстреляли, а Краузе исчез, сбежав от конвоя.

— А вот этого вы, наверное, и не знали, — продолжал Саушкин, — его зовут Станислав Кнопп, проходил у нас свидетелем по делу об ограблении балерины Екатерины Гельцер. Помню, приводили его на опознание, домработница грабителя видела и запомнила. Только указала на совсем другого человека, а этого отпустили. Третьего не припомню, но что-то похожее было в свидетельских показаниях.

И начальник бюро посмотрел на Панова, почему-то в глазах его сверкал лукавый огонёк.

— Владимир Матвеевич, — вздохнул адвокат, — я старый и больной человек, в это время должен лежать в постели, а не бегать с уликами. И тем не менее, я здесь, так что не мучайте.

— Ну как же, на вашем участке, ограбление страхкассы на Преображенском валу, вспоминайте. Там ещё свидетель Аспида описывал, что стрелял, так он точь-в-точь как этот третий, не находите? Нуте-с, что вы ещё принесли?

Панов торжествующе улыбнулся, и раскрыл томик «Еврея Зюсса».

08 февраля 1926 года, понедельник

Василий Васильевич Емельянов мучился от головной боли. Мигрень приходила внезапно, и в самый неподходящий момент, перед глазами появлялись белые пятна, виски сжимало, в кость над глазами вонзалось невидимое сверло. Доктора говорили, что это сердце пошаливает, и что надо товарищу Емельянову больше спать и меньше волноваться, твердили о жирах и углеводах, о прогулках перед сном и распорядке дня. Только какой там распорядок, если каждый день новые сюрпризы преподносит. Вот, казалось, поймали банду «прыгунцов», схватили хозяйку квартиры, где краденные вещи хранили, очистили город от ещё одной кучки мерзавцев, живи и радуйся. Так нет, дело получилось с продолжением.

Вчера бывший работник уголовного розыска Панов принёс целый портфель улик, словно с барского плеча скинул, и сразу по нескольким делам у МУРа появились конкретные подозреваемые. К примеру, по ограблениям известных артистов — свидетель, проходивший по делу, превратился в участника кражи. И не только кражи, хозяйку квартиры, где «прыгунцы» прятали награбленное барахло, в тот же вечер допросили, и она узнала в Кноппе того самого фраера, который приходил к главарю банды, Моне Кривому. Только тогда он был без очков.