Санитар (СИ), стр. 39
— Вместе побежим.
Пацан быстро оделся, они вышли на улицу и быстрым шагом направились в сторону цирка. На Новослободской им удалось запрыгнуть в 27-й трамвай, который довёз их до Трубной площади, а оттуда до нужного места уже рукой было подать. Вечернее представление почти закончилось, однако швейцар на входе грозно смотрел из-за стекла, чтобы безбилетники не просочились в здание. Травина он не пустил.
— Не велено.
— На минуту, к Нилу Ипатичу, парой слов перекинуться.
— Не велено. Товарищ Куперман особо распорядились.
— Ладно, — Травин вздохнул, — а парнишке можно?
— Товарищ Измайлов может пройти, — важно сказал швейцар. — Но только мигом, а то мне влетит.
Боря убежал, Травин дал швейцару папиросу, и сам закурил.
— Куперман рвёт и мечет, — мужчина затянулся, закашлялся, — ох, хороша, зараза, крепкая. Грузить, значица, декорации некому, потому как тебя вон, а Сёмушкин запил, второй день не появляется. Но возвернуть тебя не желает, чтобы, значица, авторитет не терять. Вот и мучаются артисты, сами таскают, взяли двоих с рынка, так они мясо у зверей утащили, и на рынке продали. Будто в первый раз такое. Дай-ка ещё одну возьму, стоять тут скука смертная, даже газеты не почитать, не велено.
Измайлов появился через пять минут, продемонстрировал бумажку, зажатую в кулаке.
— Комнату он сымает у Балтийского вокзала, в Банном переулке, — Боре хватило сообразительности не говорить при швейцаре, — Нил Ипатич говорит, как вы подрались, сказался больным, и на работу не выходит. Телеграмму ему послали, чтобы мигом на работу, но без ответа. Ногами побежим?
Травин покопался в памяти, вспоминая, как крутил в таксопарке рулевое колесо, Банный переулок находился где-то возле 1-й Мещанской, рядом со Старо-Екатерининской больницей, по Мещанской ходили трамваи, какие именно, Сергей не знал, но все они шли от Сухаревской площади мимо Шереметьевской больницы, или института Склифосовского. К вечеру интервалы между трамваями растягивались до получаса, Травин решил, что пешком они доберутся быстрее. К тому же мороз ослабел, и уже не обжигал нос и горло.
На корявом рисунке, набросанном рукой гардеробщика, линия вверх обозначала Третью Мещанскую, и Сёмушкин жил аккурат на углу с Банным переулком. Травин и Измайлов быстро дошли до Садового кольца, по 4-й Мещанской дошли до 3-й, возле столовой Нарпита, которая всё ещё работала, повернули налево. Сёмушкин снимал комнату в деревянном двухэтажном доме с двумя подъездами, нужная, 7-я квартира нашлась на втором этаже, с запертой дверью и колотушкой. Рядом висела табличка — «Сидоровы — 1, Ерохины — 2, Слуцкий — 4».
Травин постучал три раза. Потом ещё. Наконец, дверь приотворилась, выглянул пожилой мужчина с обширным животом, обтянутым пижамой, и с газетой.
— Добрый вечер, товарищ, — поздоровался с ним Сергей, — не знаете, Сёмушкин Пётр Геннадьевич где проживает?
— Не знаю таких, — мужчина попытался закрыть дверь, но Травин просунул в щель ботинок. — Что вы хулиганите?
— Профком, — веско сказал молодой человек, — товарищ Сёмушкин на работу не является, выясняю, что случилось. Вот и представитель пионерской организации со мной.
Пожилой мужчина не стал уточнять, какое дело пионерам до Сёмушкина, распахнул створку, впустил гостей, и проводил их до обшарпанной двери с медной ручкой.
— Вот здесь они и живут, сымают у жилтоварищества. Товарищ Сёмушкин, это к вам, — он лично постучал, приложил ухо к дверному полотну, — спит, наверное. К нему приходили вчера, какой-то цыган, собутыльников у вашего работника хватает, крышка от кастрюли на прошлой неделе пропала, не сознаётся никто. Эй, товарищ, просыпайтесь!
Однако на стук никто не открывал. Травин подёргал ручку, сперва слабо, потом посильнее, раздался скрип, треск, дверь распахнулась. Сосед Сёмушкина грозно заглянул внутрь, пискнул, схватился за грудь и осел на пол.
Сёмушкин висел, безвольно опустив руки и голову, верёвка обвивала его шею и цеплялась за крюк на потолке. Судя по запаху, в таком состоянии он пребывал давно, не меньше суток.
— Что вы стонете, милицию вызывайте, — распорядился Травин, стараясь загородить мертвеца от Измайлова.
— Да, да, — сосед быстро отполз в коридор на коленях, потом кряхтя поднялся, забарабанил в двери, — беда, выходите, Петька повесился.
03 февраля 1926 года, среда
Панов пребывал в отвратительном настроении. В этот вечер Наум Миронович изменил классическому театру, поддался мнению знакомых, и посетил театр имени Мейерхольда на Большой Садовой, где давали «Ревизора». Панов собирался увидеть новых актёров в старых, привычных ролях, но то, что делали на сцене и рядом с ней, повергло его в ужас. Любимчик Мейерхольда, артист Эраст Гарин, совсем не блистал в роли Хлестакова, нескладный молодой человек с длинным острым носом и оттопыренными ушами цедил слова сквозь зубы с неподвижным лицом, монотонно и совершенно без эмоций, словно объявления в газете читал. Под стать ему была жена Мейерхольда, Зина Райх, которая играла жену городничего, миловидной женщине актёрское ремесло не давалось никак, она то явно переигрывала, то делала паузы совсем не там, где нужно, и вообще, смотрелась, словно её выгнали недавно с позором из домашнего театра. Молодая артистка Бабанова в роли дочери городничего была их талантливее на голову, однако больше походила не на дворянскую барышню, а на разбитную горничную. Вдобавок, режиссёр основательно поработал над пьесой, включив музыкальные номера, танцы и марши, и переписав оригинальный текст, Панов узнавал цитаты из «Игроков», «Мёртвых душ», и даже из Достоевского, сюда же добавились стихи революционных поэтов. Публике, в отличие от адвоката, спектакль нравился, артистам аплодировали стоя, галерка свистела и топала.
Придя домой, Наум Миронович в расстроенных чувствах улёгся спать, но впустую провалялся до трёх часов ночи, и только потом забылся тяжёлым, мутным сном. А потом, в семь утра, когда солнце ещё не встало, заявился Травин с очередной новостью.
— Всё идёт к тому, что я вам не советчиком буду, а защитником на суде, — адвокат нервно потирал руки, — какого чёрта вас туда понесло?
— Беспокоился за человека.
— Ну да, — недоверчиво усмехнулся Панов, — было бы за кого. И вы шесть часов ходили и думали, зайти или не зайти?
— До трёх утра в милиции продержали, как свидетеля, я же его отыскал. А потом поспать зашёл домой, да и вас будить не хотелось. Да, ещё ко мне гимнаст заявился, помните, я рассказывал, в цирке с Сёмушкиным дружил. Так он всё про хозяина вещей говорил, мол, зуб на меня точит, потому как я их барахлишко раскрыл, и деньги у Луки отнял. Требуют или деньги обратно, или барахло, а червонцы сами знаете где, сданы под расписку.
Гимнаст совершенно точно какую-то кличку своего главаря назвал, но у Травина она вылетела из головы. Слово вертелось на языке, но как часто бывает, никак не вспоминалось. Панов попросил ещё раз пересказать разговор, подумал.
— Хорошо, — наконец сказал он, — я дам вам совет, пока ничего Островскому не говорите. Выясните, что этот Зеленин хочет, и уже тогда, с этими сведениями, смело идите. Кража, мой юный друг, дело серьёзное, уголовно наказуемое, тут предупредить нужно обязательно, но и впопыхах ничего предпринимать не следует. Сегодня же с ним встретьтесь, если же захотите услышать мнение старого зануды, милости просим ко мне, скажем, часиков в шесть вечера. Только не по пустякам, умоляю вас.
Такое холодное отношение Сергея чуть обидело, и он решил, что с Панова новостей хватит. И вправду, подумаешь, дел-то, повесился циркач, и его, Травина, шантажируют. Разве это идёт в какое-то сравнение с театральным искусством. Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил.
— Аспид.
— Что, простите? — Панов мыслями был уже где-то в другом месте.
— Аспид. Так главаря звали.
— Вы уверены? — сонно-безразличное настроение слетело с адвоката в один миг.