Санитар (СИ), стр. 21

— Это вы, — сказала Вера Новлянская, и покраснела.

Вера приехала в Москву три года назад. Здесь у неё жила двоюродная тётка, которая работала в Художественном театре администратором, обитать под одной крышей с провинциальной родственницей она не захотела, но и выгонять не стала, устроила племянницу на работу в театр костюмершей, и выхлопотала ей комнату, точнее, бывшую кладовую в соседнем, с театром, доме по Камергерскому переулку. Девушка днём училась в химико-технологическом институте имени Менделеева, между учёбой и работой давала частные уроки, и в половине восьмого уходила в театр — артисты костюмов на выступлении не жалели, и Вера их после спектакля чистила, штопала и гладила. Ей повезло, что и до работы, и до института можно было дойти пешком, не приходилось тратиться на трамвай. Помощи ждать было неоткуда, а у тётки Вера деньги брать стеснялась. Так же, как и требовать плату за уроки, родители учеников этим пользовались и часто отделывались обещаниями.

Травин успел сходить в кондитерский магазин на углу, купить две заварные трубочки с кремом, вернуться, и ещё несколько минут подождать, пока парнишка закончит заниматься, отдаст серебряный рубль и убежит. Вера сидела, опустив глаза, словно чего-то ждала.

— Вот, — Сергей осторожно положил коробочку с пирожными на стол, — это вам.

— Зачем?

— В качестве извинения. Позавчера, когда вы пришли, думал, жаловаться будете, поэтому так встретил.

— Жаловаться? За что? — на девушку, казалось, напало оцепенение, она говорила тихо, в сторону Травина старалась не смотреть. То, что Сергей возник на пороге, пугало и одновременно радовало, и с этими чувствами она ещё не разобралась.

— На меня часто жалуются, что езжу слишком быстро.

— Вы за мной следили? — неожиданно спросила Вера.

— Следил? Нет, что вы. У меня здесь знакомый живёт, да вы его наверняка знаете, Панов Наум Миронович. Пожилой, трубки курит.

На лице длинноволосой брюнетки скользнуло разочарование, родинка чуть дёрнулась.

— Да, я хорошо его знаю, он всегда раскланивается церемонно, словно граф какой, — она наконец пододвинула к себе коробку с эклерами, — ой, это мои любимые, только у меня горячей воды нет, примус сломался, а я всё никак не отнесу в мастерскую. Я сейчас у соседки попрошу.

Примус заработал через несколько минут. Уплотнительное кольцо насоса соскочило с поршня и замялось, Сергей нацепил его обратно, прочистил горелку, разжёг, аккуратно подкачал, и пока маленький медный чайник грелся, молодые люди разговорились. Травин аккуратно обходил тему больного жениха, Вера — личной жизни Сергея, зато они вместе любили кино, лыжные прогулки, волейбол, приключенческую литературу, и, как оказалось, вполне могли встретиться раньше. Девушка училась в институте имени Менделеева, который находился на Миусской площади, рядом с гаражом.

— В театре я до часу ночи, пока все костюмы починю и перевешаю, а в институт к восьми, но я иногда так устаю, что к десяти прихожу, — Вера наконец заварила чай, и откусывала от пирожного крохотные кусочки, — раньше ругали, если на первой лекции не появлялась, но у нас многие по вечерам работают, преподаватели входят в положение, стипендия маленькая, десять рублей всего, на них не проживёшь. Я ещё хорошо устроилась, за комнату немного плачу, уроки помогают, я вообще детей люблю. Юра, ты его видел, его папа служит в Художественном, у нас на площадке живёт, хороший мальчик, способный, к наукам тянется, а иногда так смешно кого изобразит, прям как настоящий артист.

Сергею пришлось сказать, что он тоже любит детей, и привести в пример Борю, которого защищал Панов. С детей перешли на умершего старика, Вера охала, Травин еле сдержался, чтобы не рассказать подробности, хотя очень хотелось произвести впечатление. Они просидели почти час, прежде чем девушка вспомнила, что ей нужно бежать на работу.

От Камергерского до Миусской площади молодой человек шёл с улыбкой, которая никак не желала исчезать с лица. Он решил, что примет предложение Панова, а ещё не будет торопиться по утрам — вдруг в этот день Вера задержится дома, и решит первую лекцию пропустить.

Глава 9

Глава 09.

20 января 1926 года, среда

Боря после того, как сбежал от милиции, в цирк приходить боялся, днём шлялся по городу, а ночью отлёживался на чердаках или грелся с беспризорниками в подвалах. Но вчерашний разговор с противным старикашкой, который чуть наизнанку парня не вывернул, его встряхнул, пацан решил, что больше не будет прятаться, а если что, убежит, как делал уже не раз. Мелочи, найденной в вытащенном портмоне, хватало на еду и на кино, если не шиковать, то оставшихся двенадцати рублей хватит на неделю, а то и две. Он мужественно переночевал дома, с Машкой, и даже собрался на работу.

Но сперва решил зайти к приятелям, обитавшим в заброшенной сторожке возле Лазаревского кладбища — по утрам они обычно отсыпались у печки, сделанной из старого ведра, с вырезанным боком и трубой в окно. Когда рядом проходил состав, ведро чуть подпрыгивало, угли так и норовили вылететь на пол, а по небольшому помещению расползался дым. Старшим в компании был Пила, здоровяк семнадцати лет с щербатым ртом и сбитым набок носом, при виде Бори он радостно ощерился. Его приятели, Тощий и Батон тоже обрадовались, увидев Измайлова, только как-то странно, нервно, а единственная девочка в этой компании, наоборот, почему-то огорчилась.

— С сеструхой к доктору ходил вчерась, — важно сказал Боря, раздавая бублики, купленные в лавке на углу Александровской и Камер-Коллежского вала, — побубнили, я ему лапши на уши понавешал, он и раззявился, малохольный. Сказал, чисто всё будет, отошьёт.

Пила достал что-то из кармана, не раскрывая ладони, приподнял руку.

— Глянь, чего у меня есть.

Боря наклонился, но Пила показывать ничего не стал, дёрнул пацана за шею, навалился, прижал к полу.

— Тащи верёвку, — прошипел он, держа бублик в зубах, — а ты не сучи, падла, а то приложу крепко.

Приятели Пилы засуетились, один принёс обрывок верёвки, другой — мешок, в который они затолкали Борю, завязали горловину.

— Эй, за что? — парень пытался вырваться, разорвать ткань, но та держалась, он подумал, что это какая-то шутка, — вы чего? Не смешно, я задохнуться могу!

— Заткнись, — послышался голос Пилы, — нам за тебя три червонца накинули. Сиди смирно, а то пожалеешь. Чёрт, упал.

— Мы же друзья, — опешил мальчишка от предательства, для него слово «дружба» многое значило.

В ответ его сильно ударили в бок один раз, второй, потом сверху к полу придавило что-то тяжёлое.

— Батон, — важно сказал щербатый, он уселся на мешок, поднял бублик, вытер грязным рукавом, — тикай до Африки, скажи, припёрся малец, у нас пока, пущай бабки слюнявит.

— По шее он мне даст, — попытался возразить Батон.

— А ты с уважением к нему, — раздражённо сплюнул Пила, — тикай, а то и взаправду задохнётся. Эй, ты как там, живой?

Боря был живой и даже нашёл прореху, чтобы через неё дышать. Отвечать он не стал.

— Да ты не куксись, — видимо, Пиле стало совестно, — человек тебя ищет, поспрошать хочет, а в мешок тебя посадили, чтоб не сбёг, не дрожи, плохого тебе не сделают.

Батон вернулся быстро, через полчаса, всё это время Пила, Тощий и девочка по кличке Чика обсуждали, как бы половчее стащить чего-нибудь на товарной станции, где по ночам разгружали составы. Мануфактуру и продукты тщательно охраняли, тут уж как повезёт, зато уголь или тряпьё вполне можно было набрать.

— Сказал, через час заявится, — парень был горд, что выполнил поручение, — бабки сразу отдаст, когда на рожу глянет, потому как вдруг ошибка.

— Лады, — Пила зевнул, — пойду, покемарю, а вы смотрите в оба, ловкий, паразит, сбежит, свистнуть не успеешь.

Лишившись главаря, который укутался в рваный тулуп и завалился спать, трое подростков уставились на ходики, висевшие на стене. Раньше из них каждый час вылезала кукушка, но потом механизм заело, а починить его или смазать никому не приходило в голову. Часы отставали каждые сутки почти на полчаса, их приходилось подводить, сверяясь с уличными часами на Садовом. Длинная стрелка двигалась еле-еле, маленькая так вообще, казалось, стояла на месте, ребята сели играть в карты на щелбаны. Их хватило минут на сорок.