Санитар (СИ), стр. 19

Глава 8

Глава 08.

Первый государственный цирк находился на территории 23-го отделения милиции, и обслуживался 13 участком Красно-Пресненского райсуда. Территория отделения ограничивалась с севера и юга Садовым и Бульварным кольцами, а с запада и востока — Малой Дмитровкой и Трубной улицей, и считалась спокойной, преступления тут происходили редко, и всё больше случайные — подерутся посетители театра Эрмитаж, карманник на рынке обнесёт зевак, или завбуфетом в адмотделе Моссовета проворуется. Жители Каретных и Колобовских переулков тоже не особо докучали, разве что в декабре радиолюбитель из ревности вытолкнул жену из окна, а потом пытался это обставить несчастным случаем при обустройстве антенны. Пока женщина лежала без сознания, ему верили, но, когда пришла в себя, тут же обвинила супруга, и тому дали шесть месяцев в исправительном учреждении. Народным следователем сюда назначили Тимофея Панкратова, который сам жил на Большом Каретном, после девятилетки прослужил два года в 23-м отделении милиции, в мае прошлого года закончил годичные вечерние курсы при университете, и большую часть своих подопечных знал с детских лет.

Убийство счетовода Загоруйко казалось несложным — предполагаемый виновник был задержан на месте преступления, работниками цирка опознан, сбежал, однако вина его в смерти старика оказалась небольшой. Судмедэксперт, проводивший вскрытие, отметил, что Загоруйко умер не от раны в живот, а от естественных причин, именно — от кровоизлияния в мозг. С учётом малолетнего возраста подозреваемого, дело в суде шансов практически не имело, и судья Мурашов был в этом со следователем согласен. Однако к своим обязанностям Панкратов относился добросовестно, поэтому опросил свидетелей, прежде всего военного, который поймал малолетнего Измайлова. Помощник командира батальона, расквартированного где-то в Закавказских республиках, находился в Москве по служебным делам, и должен был уехать со дня на день. Он показал, что в столице познакомился с буфетчицей 1-го госцирка Мошкиной, часто заходил к ней на работу, в один из таких визитов, проходя мимо полуоткрытой двери, услышал подозрительный шум, крик, и уже внутри, в комнате, обнаружил гражданина юных лет, который рылся в карманах у истекающего кровью субъекта. Военный мальчишку схватил, и не выпускал, пока не приехала милиция, убитого он лично не знал, но в буфете цирка видел один или два раза. Буфетчица Мошкина его показания подтвердила. Измайлова она охарактеризовала с самой положительной стороны, и не верила, что тот мог причинить вред счетоводу. Остальные свидетели, которых нашлось с два десятка, рассказывали небылицы, но они и не видели ничего стоящего, Панкратов за время службы в милиции таких сказочников насмотрелся.

Оставалось только этого самого Измайлова найти, получить признание, сдать все материалы в прокуратуру, пацана — в Московскую комиссию по делам несовершеннолетних, и тогда он, нарследователь Панкратов, займётся действительно важными делами, а маленький негодяй отправится в колонию где-нибудь вблизи Нижнего Новгорода или Череповца, где из него сделают образцового советского человека. Однако по домашнему адресу Измайлов не появлялся уже третий день, работу в цирке тоже прогуливал, папка с фамилией убитого лежала на столе и нервировала. Домой следователь возвращался с опаской — новость о зарезанном старике облетела округу, обросла подробностями, и теперь каждый знакомый, а их у Панкратова было предостаточно, считал своим долгом помочь расследованию.

Во вторник народный следователь понял, что папке этой лежать ещё здесь долго. Во-первых, с утра позвонил помпрокурора при уголовном розыске Островский, и сказал, что убитый — на самом деле царский прихвостень и держиморда, и к его личности следователю нужно присмотреться пристальнее. Обещался прислать бумаги из архива, а Тимофею предстояло проверить, не замешан ли этот Загоруйко в каких-либо делах. Формально следователь подчинялся суду, а фактически — прокуратуре, так что к словам Островского пришлось отнестись внимательно.

Сразу после обеда, который у нарследователя состоял из бутылки молока, ломтя хлеба и трёх варёных яиц, пришёл пожилой мужчина в хорошо скроенном костюме, явно пошитом до Октября, и назвался Пановым Наумом Мироновичем, защитником малолетнего Измайлова. Панов утверждал, что беседовал с подозреваемым, и тот в убийстве признаваться не станет, потому как ничего такого не совершал. Панкратов слушал, уныло кивал, а в его воображении тонкая картонная папка постепенно раздувалась до размеров слона. К тому же в ней нашлась бумажка, которую следователь поначалу проигнорировал — с заключением эксперта по следам на ноже. Робкие возражения, что пацан мог ножик вытереть, Панов решительно отмёл, и заявил, что будет добиваться оправдательного приговора. К этому моменту Панкратов был готов взять канцелярский нож и поступить так же, как Измайлов — пырнуть защитника хорошенько, гость следователю не понравился с самого начала, было в нём что-то старорежимное, отталкивающее, и говорил он округлыми фразами, словно из старинного романа про буржуев и дворян.

— Зачем вам всё это? — грустно сказал Панкратов, чувствуя биение жилок возле висков, предвестник головной боли, — ваш подзащитный, чёрт его дери, и так бы отвертелся по причине возраста, да ещё вон, старикана ранили, а дуба он сам дал.

Панов с интересом прочитал заключение, но мнения не изменил.

— Хочу добиться, чтобы Борис верил в наше советское правосудие, — с пафосом произнёс он.

Тогда следователь решился, рассказал бывшему субинспектору про звонок Островского, но и это не помогло, защитник гнул свою линию, а предоставить Измайлова для допроса отказывался, требуя согласования с Москомонесом. По небольшому опыту Панкратова, это заняло бы ещё неделю, а то и две.

— Давайте начистоту, — головная боль от затылка почти добралась до макушки, огибая череп мимо ушей к глазным впадинам, — товарищ Панов, что не так с этим Загоруйко? Понятно, бывший жандарм и сатрап, но старенький уже, да и работал счетоводом.

— Далеко пойдёте, — гость в первый раз за визит улыбнулся, взъерошенный парнишка-следователь напомнил Панову его самого в далёкие годы юности, когда он, вчерашний гимназист, сидя на лавке в аудитории Московского университета, так же подвергал сомнению слова пожилого нудного профессора, — не поддались, суть уловили, это, молодой человек, вас высоко ставит. Начистоту, так начистоту. Есть подозрения, что наша жертва занималась делишками, которые изложены в разных статьях Уголовного кодекса. Как минимум — спекуляция, а то и хищения. Один он такого провернуть не мог, значит, подельники есть. Доказать я сам это не могу, положение не позволяет, а вот вы — сможете. Но если другое дело открыть, преступники всполошиться могут, улизнуть, а тут следствие очевидное, повод безобидный, зато можно опрашивать людей, а те, глядишь, и скажут что нужное. Вижу, вопрос у вас вертится, зачем мне это всё, так на Загоруйко зуб имею, ещё с самодержавных времён, и невинной жертвой его отпустить не хочу. Да и вам не помешает, участок здесь маленький, спокойный, разве что рынок подбрасывает забот, а раскроете крупное дело, считай, козырного туза из краплёной колоды вытащили. Ну да не стану больше докучать.

Панов буржуазно раскланялся, и исчез, оставив следователя в самом мрачном расположении духа. Наум Миронович собирался основательно подготовиться к завтрашнему делу, а именно — пообедать, поспать часок-другой, а после отправиться в театр, но в губсуде его ждала телефонограмма от уполномоченного Осипова, так что вместо Камергерского переулка Панов отправился в Большой Гнездниковский.

Дежурный проверил записи в амбарной книге, вызвал агента, который проводил адвоката на второй этаж, и усадил в небольшой комнате. Ждать пришлось недолго, не больше пяти минут, наконец, дверь открылась, запуская внутрь двух человек, оба Панову были хорошо знакомы. Помощник прокурора Московской губернии по надзору за уголовным розыском Островский приветливо кивнул, усаживаясь за стол. Второй мужчина, уполномоченный Осипов, чуть постарше, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и ямочкой на подбородке, протянул ладонь.