Плененная (ЛП), стр. 38

Тележка запищала, отозвавшись колющей болью в моей груди.

— Что там написано? Что-то с сердцем… Я не могу прочитать остальное. Говори немедленно!

— Остановка сердца.

Слезы застлали глаза, но я быстро их смахнула.

Ты справишься.

У тебя есть опыт.

— Держи его неподвижно и сопротивляйся моему давлению. — Я приложила два пальца к центру груди младенца, как раз там, где заканчивался шрам. — Зови целителя, скажи, что нам нужен эпинефрин. Или адреналин. Или что вы там используете, чтобы запустить сердце.

Голос Торина вибрировал под сводами Хранилища, но я слышала только цифры в своей голове, отсчитывая нажатия на грудную клетку. Я обхватила его рот и нос своими губами и смотрела, как поднимается грудь, когда я отдаю ему свой воздух. Снова серия нажатий.

Вскоре подошел целитель с маленьким штифтом в застывших пальцах. То, что он ввел ребенку, подействовало за считаные секунды: грудь мальчика дернулась как раз в тот момент, когда я второй раз закончила вдувать воздух.

— Растирай его! — закричала я. — Три, три, три!

Торин принялся растирать ребенка. Его глаза округлились, когда я быстро выскользнула из рукавов своего платья. Он тут же рявкнул целителю:

— Отвернись!

Я забрала ребенка из его рук, прижимая израненную грудь малыша к своей теплой коже.

— Накрой его чистым одеялом.

Ноздри моего суженого раздувались, он подчинился, но не переставал оглядываться через плечо, чтобы никто не смел пялиться на мою полуобнаженную грудь. Я укутала младенца в одеяло и прижала к себе, баюкая его головку и чувствуя, как его пальцы с каждой секундой сжимаются все крепче.

Я потерла одеялом его попку и уткнулась носом в персиковый лобик, вдыхая угасающий аромат сладости.

— Вот этого мы и заберем.

— Иден, он…

— Только попробуй сказать мне, что он дефектный, сломанный или вряд ли выживет.

Он прикусил губу, желваки его на челюсти заходили ходуном. И хотя он промолчал, я видела, что ему хочется покачать головой.

— Зачем привязываться к ребенку, у которого так мало шансов? Он уже был мертв. Зачем обрекать себя на горе?

Я посмотрела на него с немой мольбой в глазах.

— Потому что в глазах матери, Торин, ни один ребенок не бывает дефектным или сломанным.

Глава 22



Торин

Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять — орать с мощью взрослого ветусианца.

Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?

— Иден!

Вместо нее ответил душ — шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.

Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче. Тревога в моих легких превратилась в тяжелое, сбивчивое месиво.

Я пробормотал тысячу проклятий на всех языках, которые пришли на ум.

Мерил шагами спальню.

Терпение истончалось пугающе быстро.

Как я должен вырастить этого ребенка, если не могу даже успокоить его сейчас? По спине пробежал неприятный холодок, словно тысячи иголок вонзились между позвонками. Ты не сможешь воспитать ребенка. Ты же…

— Что здесь происходит? — обернутая в полотенце Иден вышла из помывочной.

— Чего он хочет? — спросил я. Наверное, я крикнул, потому что она вздрогнула. — Я видел, как ты кормила его перед душем, но у него снова какие-то требования. Как бы я ни старался, он просто… просто… забери его.

Я протянул руки. Габриэль застыл в моих ладонях, которые вспотели от соприкосновения с его мягкой рубашкой. Но Иден не забрала его. Вместо этого она обняла нас обоих, и по моим костям прошла дрожь.

— Я не хотел кричать.

Я говорил это не в первый раз.

И не в первый раз она гладила меня по щеке и шептала:

— Не переживай об этом.

Габриэль, возможно, и не был моим биологическим сыном, но это не отменяло того факта, что последние несколько дней мы с ним разделяли один и тот же вспыльчивый нрав. Но Иден всегда была рядом, отвечая на мой гнев успокаивающими словами, а на неуверенность — терпением.

— Иногда у него болит животик после бутылочки, особенно если он заглотил слишком много воздуха. — Она потянула меня за руки, заставляя выпрямить их, и перевернула Габриэля на живот. — Вот видишь, сразу замолчал. Поноси его так, пока я одеваюсь.

— А как же его сердце?

Она порылась в шкафу и вытащила уже третье платье за день — Габриэль успел срыгнуть на все предыдущие.

— У него уже несколько дней не было сердечных приступов. Уверена, все будет хорошо. Мне нужна всего минута, и спустимся вниз.

Придерживая его мягкие волосы ладонью, я балансировал тельцем Габриэля на одной руке, а другой страховал, чтобы он не упал. Три конечности лениво свисали по бокам; крик сменился тишиной и редким сопением.

— Камеры уже установили, и ученый Яхмут прибыл несколько минут назад, — сказал я. — Надеюсь, ты помнишь вопросы, потому что после этого ора у меня в голове пусто.

— Как я выгляжу?

Я обернулся, и сердце в груди снова замерло. Тороксианский портной превзошел сам себя: платье из плотных слоев матовой шерсти яка тяжелыми складками спускалось к ее ногам. Кожаный корсет идеально подчеркивал фигуру. Живот внизу едва заметно округлился, хотя Иден твердила, что беременность еще не видна.

Для меня она была видна.

В том, как она поправляет пояс на брюках. В том, как гладит живот, когда задумывается. В том, как она сияет, будто единственная во вселенной знает великую тайну.

— Прекрасно, — выдохнул я, проводя пальцем по высокому воротнику ее платья. — Будем надеяться, он придержит молоко до конца интервью.

Одна маленькая рука потянула меня за пояс и поползла вверх по груди. Другая схватилась за то, что Иден любила называть моим достоинством.

Я застонал от этого прикосновения.

С тех пор как появился Габриэль, он не оставлял нам ни единого шанса на близость.

Стук в дверь прервал момент, и я выкрикнул:

— Что еще?

— Командор, сэр, — донеслось из коридора. — Только вас и ждут.

— Передай, пусть готовятся, мы идем.

Мы спустились в кабинет, где съемочная группа уже расставила голографические камеры под разными углами.

Ученый Яхмут поприветствовал нас у двери, низко поклонился и поцеловал руку Иден.

— Я слышал о вас много хорошего, Иден да тайг Л’нагал. Ветусианская империя будет в восторге, увидев первую голограмму пары Командора.

— Спасибо, что взялись за это, — ответила она. — Не знаю, насколько полезным будет интервью, но надеюсь, оно подтолкнет других к усыновлению.

— Уж что-что, а мысли нашей империи я знаю. Главное — казаться своими, близкими к народу. Ваша задача — найти семьи этим детям. Моя — продать саму идею семьи ветусианцам.

— Куда делись мои кресла? — спросил я.

— О, э-э… — Яхмут подошел к мягкому желтому дивану и похлопал по подушке. — Мы заменили их диваном дружелюбного цвета.

— Дружелюбного? Чем же мои кресла вас так оскорбили?

Он лишь сглотнул, побледнев. Обычная реакция: большинство ветусианцев избегали стычек со мной.

— Уверена, тебе их вернут позже, — с усмешкой сказала Иден, увлекая меня к дивану. — Он прав. Если мы оба сядем в кресла, это будет выглядеть странно. А так мы можем прильнуть друг к другу в углу.

— Вы озвучили мои мысли! — выпалил Яхмут. — Командор, присядьте с краю, пожалуйста. Нам нужно, чтобы между вами был постоянный тактильный контакт. Не слишком нарочитый, чтобы не казалось постановкой, но заметный.

Я сел, крайне недовольный тем, что мной командуют.

Удерживая Габриэля на левой руке, я дождался, пока Иден сядет рядом, и приобнял ее за плечо.