Плененная (ЛП), стр. 37
— Я правда стараюсь дать всему этому шанс, Нифал. — Мой взгляд упал на пол вслед за настроением, дыхание сперло. — Не буду врать. Иногда я все еще чувствую себя предательницей.
Особенно когда ловлю себя на чувствах к Торину, которых быть не должно. Близость. Привязанность. О чем-то большем я и думать не смела.
— Это пройдет, дитя. И наступит день, когда ты осознаешь себя тем связующим звеном между нашими видами, коим ты и являешься. Между нами воцарится мир, и мы будем процветать вместе.
Он постучал по экзочреву, возвращая меня в реальность. Напоминая лишний раз, почему я не могу вечно тащить за собой шлейф собственных горестей, делая вид, будто окружающие не страдают так же.
— Этому ребенку плохо. — После нажатия голографической кнопки слив хлюпнул. Нифал открыл экзочрево и поднял младенца из остатков околоплодных вод, испачканных меконием. — Мышечный тонус слабый, пульс слишком низкий.
Он проигнорировал одеяльце в моих руках и уложил малыша на новую тележку, которую подкатил целитель. Мальчик скользил по гладкой поверхности, его конечности дергались, личико кривилось.
Я подошла к тележке, сжимая одеяло в кулаках.
— Дайте я его немного разотру, вдруг получится стимулировать это крошечное сердечко.
— Не вздумай, дитя, — осадил Нифал. — Этого ветусианца нужно забрать для дальнейшего обследования.
— Вы шутите? Столько технологий и ни грамма здравого смысла. Я просто хочу растереть его гребаным полотенцем. Дайте мне хотя бы попробовать, прежде чем на него шлепнут красную печать.
Пип.
Один звук.
Еще одна красная грудь.
Вряд ли выживет.
Дыра в бюджете.
Встроенный сканер чаши обнаружил лишь незначительное падение пульса, но этого хватило, чтобы выживание мальчика стало чуть менее вероятным, чуть менее желанным.
Во рту появился привкус желчи.
Я прижала руки в перчатках к губам и побежала к окну, рвота уже просачивалась сквозь пальцы. Я позволила ей стечь в металлический лоток с медицинскими инструментами. В поле зрения появилась салфетка.
— Не надо, — гавкнула я, уже кожей чувствуя тепло руки Торина, приближающейся к моей спине.
Я сорвала перчатки, бросила их в лоток, взяла салфетку и вытерлась.
— Пожалуй, мне стоит отвезти тебя обратно на «Ардев-5», — сказал он. — Скажи Нифалу, какой ребенок будет нашим, и я вернусь за ним, когда целители закончат роды.
— Это не роды, это сбор урожая! — Я швырнула салфетку в лоток и обернулась. Глаза жгло от непролившихся слез, я боялась моргнуть, потому что тогда точно бы разрыдалась. — Я всегда думала, что называть это сбором — жестоко. Но знаешь что? «Сбор» — это еще слишком мягкое слово для такого дерьма.
Я закрыла лицо рукой. Легкие будто парализовало, кислорода не хватало, в голове помутилось.
— Тш-ш… — Словно стена, его руки сомкнулись вокруг моей головы, укрывая от холода этого места.
Боже, как же я ненавидела то, что он научился так хорошо меня понимать.
Сколько бы раз я ни срывалась и ни вела себя как стерва, он давно перестал со мной бороться. Вместо этого он просто обнимал меня, прекрасно зная, что я больше злюсь на саму себя за проявленную слабость, чем на него или на что-то еще. Он просто стоял, оставаясь сильным за нас обоих, пока я не была готова снова встретиться с реальностью лицом к лицу.
— Ты выбрала нашего ребенка? И не говори мне, что хочешь забрать всех, ты сама знаешь, что это невозможно.
— Это так трудно, — глухо прозвучало из его объятий. — Почему их обязательно так классифицировать?
— Нам нужны воины, чтобы восполнять силы, Иден. Чтобы мы могли и дальше защищать Землю и все остальные планеты, которые от нас зависят. Большинство не пригодны для военного сословия.
— Это не делает их никчемными. У вас есть технологии, чтобы восстановить функции конечностей и органов. Торин, прошу тебя… — плакала я, умоляла. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Дай им равный шанс побороться.
— Этот урожай серьезно пострадал, Иден, — ответил он. — Большинство — дефектные.
— Тебя ведь тоже называют дефектным, правда? — Я поднялась на цыпочки и провела руками по его мягким волосам. — Каково это, Торин? Потому что я-то вижу, что ты не дефектный. И они тоже. Ты это доказал, теперь помоги им доказать то же самое.
Его глаза сузились, губы задрожали. Он глубоко вдохнул, но выдох вышел прерывистым.
— Анам гайл де мин, если я вмешаюсь, я поставлю нас всех под удар. Я не всемогущ и не неуязвим.
Его руки напряглись. По тому, как он замер, я видела: он ждет, что я начну кричать на него, бить его, толкать. Буду винить его во всей несправедливости этого мира. Но с меня хватит.
Я вдохнула так глубоко, как никогда прежде.
— Я понимаю.
Он поцеловал меня в лоб, взял с тележки пару перчаток и натянул их.
— Говори, что делать.
Он стоял передо мной, уперев руки в бока, готовый пройти через этот сбор вместе со мной. От этого жеста по коже разлилось тепло, заставив меня задуматься: а вдруг судьба была права с самого начала? Что, если я смогу полюбить этого мужчину?
— Ты можешь проверить, кто из младенцев в критическом состоянии? — спросила я. — Я знаю, что на главной панели можно отметить экзочрева с нарушениями сердечного ритма и меконием в водах, но не умею читать.
— Я попробую.
Мы подошли к панели управления. Он, прищурившись, листал голограммы.
— Видишь что-нибудь?
Я оглядела Хранилище.
— Нет.
Он тихо выругался на ветусианском.
— А сейчас?
— Вот оно, смотри! — Я указала на пульсирующий свет металлических держателей: каждое экзочрево с ребенком в критическом состоянии было помечено. — Иди за мной и захвати те полотенца!
Я поспешила к первому ребенку и вошла в панель управления, листая значки так, как это делал Нифал. Слив сработал.
— Продезинфицируй перчатки вон там, — скомандовала я, делая то же самое. — Потом возьми одеяло и накинь на руки. Сложи их лодочкой, как колыбель.
— Как что?
— Вот так. — Я поправила его руки, затем помогла набросить ткань. — Как только я передам его, отпусти одну руку и начни растирать его одеялом. Движения должны быть быстрыми и не слишком нежными.
— Ты хочешь, чтобы я держал ребенка?
— Только не впадай в панику сейчас, прошу. — Я открыла экзочрево, выхватила с тележки позади зажим, перерезала пуповину и осторожно перенесла мальчика из машины в его дрожащие руки. — Вот так. Одной рукой держи крепко, а другой растирай.
В зеленых глазах застыло сомнение.
— А если я сделаю ему больно?
— Глупости. — Я накрыла мальчика тканью и положила руку Торина сверху, показывая, как нужно двигать ладонью. — Сильнее. Рождение — это не прогулка в парке, он должен это почувствовать. Это поднимет пульс.
От волнения его пальцы почти вибрировали, но Торин делал все, как я сказала, растирая краснощекого мальчугана.
Я подозвала целителя жестом.
— Скажи ему, чтобы забирал ребенка. И нам нужна новая тележка для следующего.
Торин раздавал команды, следуя за мной от одного помеченного экзочрева к другому. Один за другим огни на металлических держателях гасли: мы «собирали» тех детей, которым было плохо, даря им время, необходимое для борьбы за жизнь.
— Готов? — спросила я, доставая из экзочрева очередного мальчика. Его нейропластина была испачкана меконием. — Будь осторожен с кожей вокруг металла, не три нервные разъемы.
Торин аккуратно проводил краем одеяльца по груди ребенка, где виднелся резиновый шрам вдоль грудины — верный признак бионических легких, а может, и сердца.
— Мы отличная команда, — заметила я, быстро подсчитав оставшиеся огни. Их было восемь, хотя одним уже занялся целитель. — Жаль, что у нас не было…
— Иден, с этим ребенком что-то не так.
— Что? — Его слова полоснули по сердцу. — Что значит «не так»? Клади его в чашу.
— Он вообще дышит? — Торин осторожно опустил ветусианца в чашу. Края губ малыша уже начали синеть.