Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 47

Стоило взгляду зацепиться за ряд цифр, как они наливались мутью и расползались по дереву. Я заходил сбоку, приближался к могилам, но результат оставался прежним.

А понять хотелось. Если годы жизни разные, братья могли уйти каждый в свой срок. Болезнь, старость, обычная человеческая судьба. А если дата одна…

Неужели Семен с Данилой погибли вместе? Молодыми? В каком-нибудь бою, куда мне придется их повести? Успели ли завести семьи, народить детей? И что стало с медвежьей шашкой, если Даня не оставил сына?

— Да покажи ты, зараза! — Я еще раз дернулся к крестам.

Аслан с Аленой, конечно, меня не услышали. Для них меня здесь не было. Старики сидели у могил и тихо переговаривались, поглядывая на пламя лампады.

Словно в ответ на мои вопросы все вокруг изменилось. Поднялся ветер, он снова принес запах полыни. Солнце вспыхнуло так ярко, что я зажмурился.

А когда открыл глаза, вместо кладбищенской сырости пахло свежим хлебом, печеным мясом и горячим воском. Я был в просторной горнице. Передо мной тянулся длинный стол, заставленный блюдами, а за ним сидело столько людей, что я не сразу понял, куда смотреть.

Аслан оказался здесь же.

Тот же седой, сухой старик с негнущейся ногой. Только теперь на нем была праздничная черкеска, а чекмарь стоял рядом, прислоненный к лавке. Он сидел по правую руку от хозяина застолья и время от времени поглаживал длинный седой ус. Рядом устроилась Алена, все такая же маленькая и сухонькая. Вокруг нее, по всему видать, сидели взрослые внучки.

Во главе стола расположился широкоплечий казак лет пятидесяти. Седина уже пробилась в бороду и виски, но спину он держал прямо. Что-то знакомое было в разрезе глаз, в упрямой складке возле рта и в том, как он щурился при разговоре.

Я знал этого человека, хотя взрослым никогда не видел.

Сан Саныч.

Тот самый щекастый младенец, которого Аслан еще недавно держал на руках. Мой крестник вырос в настоящего богатыря и теперь сам возглавлял огромную семью.

Народу за столом хватило бы на добрый взвод. Сыновья Сан Саныча сидели ближе к отцу, рядом их жены. Дальше теснились внуки и внучки. Самые малые то и дело ныряли под стол, получали от матерей легкие шлепки и снова принимались шкодить.

Казаки надели нарядные черкески. Серебро на поясах и газырях поблескивало в свете ламп. Женщины тоже облачились в лучшие наряды. Одна молодая казачка у дальнего конца стола постоянно комкала платок и старалась не смотреть на мужа.

Молодой казак лет двадцати пяти сидел напротив Сан Саныча. Новая черкеска еще не успела обмяться по фигуре, за спиной у стены стояли походные сумы.

Тут до меня дошло, по какому случаю собрали всю родню Сомовых.

Никакой это был не праздник.

Казака провожали на войну с германцем. На ту самую мясорубку, которую в моей прежней жизни назовут Первой мировой.

Сан Саныч поднялся. Разговоры сразу стихли, даже ребятня угомонилась.

— Что сказать тебе, сын… — начал он и на миг запнулся. — Казачью службу ты знаешь. Мы с дедом тебя не для забавы учили. Теперь твой черед за Отечество наше постоять, а мы будем ждать. Возвращайся живой. Ангела-хранителя тебе в дорогу, сын.

Сан Саныч перекрестил его.

— Помню, батя, — подался к отцу молодой казак. — Обязательно вернусь!

Аслан постучал костяшками по столу.

— Подойди ко мне, внучек.

Молодой казак обошел стол и остановился перед стариком. Аслан долго смотрел на него снизу вверх. Потом ухватился за край стола, поднялся без помощи и положил ладонь внуку на плечо.

— Твой батя верно сказал. Дурниной голову не сложи и честь Сомовых не посрами!

— Не посрамлю, дедушка Саша.

— Шашку береги, — добавил Аслан. — Она тебя из любой беды вытащит, коли с умом. Но ты и сам знаешь.

— Знаю, деда.

Он обнял старика.

Только теперь я заметил простые темные ножны, знакомую рукоять и потертый ремень. Это была та самая сомовская шашка с волчьей головой.

Картинка снова сменилась. Только что семья Сомовых сидела за длинным столом, а через мгновение я стоял посреди двора под серым утренним небом.

У ворот толпились родные. Женщины крестили уезжающих, дети путались под ногами, кто-то придерживал коней. Молодой Сомов уже сидел в седле. Через плечо висела винтовка Мосина, к седлу была приторочены походные сумы, а волчья шашка покоилась в ножнах.

Сан Саныч стоял возле стремени и еще раз проверял подпругу, хотя там и без него все было как надо. Руки требовалось чем-то занять, чтобы не показать волнения перед сыном.

Аслан держался рядом. Старик опирался на чекмарь, но изо всех сил вытягивался, словно хотел проводить внука не согбенным дедом, а тем молодым джигитом, каким я его помнил.

— Помни, чего тебе сказали, — проворчал он. — Не лезь дурниной и головой думай, как я тебя учил!

— Помню, дедушка.

— И письма пиши, — добавила Алена. — Не как твой дед когда-то.

Она покосилась на старика.

— Да писал я! — возмутился Аслан. — Писал!

— Три письма за полгода.

— Так служба была, не на отдых чай ездил.

Молодой казак улыбнулся, наклонился с седла и обнял бабушку. Потом подал руку отцу и коснулся плеча Аслана.

Конь переступил, звякнул удилами. Остальные всадники уже вытягивались за воротами по двое. Я скользнул взглядом по лицам и замер.

Рядом с внуком Аслана сидел казак лет двадцати с небольшим. Худощавый, светлоглазый, с упрямо сжатыми губами. На миг мне показалось, что это Данила. Но нет, не он.

Черты были Данины, только сложились немного иначе. Подбородок тяжелее, нос прямее, плечи шире. Так мог выглядеть его сын или внук.

Скорее все же внук. До войны с германцем оставалось больше полувека, и сам Даня к тому времени должен был стать седым стариком.

Молодой Дежнев повернулся к провожающим, снял папаху и перекрестился. На боку висели знакомые ножны. Рукоять я тоже узнал. Это была шашка с медведем. Шашка Данилы Дежнева.

У меня отлегло от души. Род Дежневых не прервется. Даня успеет оставить детей, а те подарят ему внуков. И клинок с медведем не исчезнет, не попадет к чужим, а останется в семье.

Сон не показал, когда умрут братья. Не пожелал открыть, доживут ли они до старости и уйдут каждый в свой срок или встанут рядом в последнем бою. Но хотя бы на один вопрос ответил, и на том спасибо.

— Трогаем, брат, — сказал молодой Сомов.

Дежнев кивнул, поправил папаху и повернул коня. Они выехали со двора бок о бок, следом потянулись остальные. Копыта застучали по сухой дороге. Родня еще долго стояла у ворот, глядя им вслед.

Проснулся я от заливистого пения петуха. В печи потрескивали дрова, а я лежал, смотрел в потолок и как дурак улыбался.

Сон открыл многое, но главное, оставил после себя не тревогу, а спокойствие и надежду.

С братьями еще могло случиться всякое. Жизнь непредсказуема, и никакой сон не даст бессмертия. Да и не нужно оно. Главное, род Дежневых не прервется, медвежья шашка перейдет к потомку Дани, как волчья к внуку Аслана.

Видать, пока мы все делали правильно.

Я не стал искать объяснений и списывать увиденное на случайность или горячку. Теперь отчего-то знал, как будет, и этого хватало. Видения уже не раз показывали то, чего я сам знать не мог. Пора было признать очевидное: они действительно открывали куски будущего.

Не целиком и не по моему желанию, но все же.

— Ну дай-то Бог, — сказал я одними губами и перекрестился.

Весна прошла без особых приключений. Обычно они сами меня находили, а тут чуйка молчала. Я уже даже начал переживать, не случилось ли чего.

Бездельем, конечно, маяться не приходилось. Работы было полным-полно с утра до вечера: лошади, огороды, учебная полоса, школа, занятия с моими башибузуками. Крышу на бане опять пришлось подлатать. В этом году дошли руки и до садов. Там вовсю управлялась Татьяна Дмитриевна, особой помощи ей не требовалось, но кое-где я все-таки пригодился.