Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 46

Потом отдельную фотокарточку запросила и сама егоза. Машка обещала не дергаться. Аленка поправила ей платье, пригладила растрепанные локоны, и карточка получилась что надо.

Потом настала наша с дедушкой очередь. Помог Ванька Тетерев, уже не впервые занимавшийся со мной светописью. Когда я все подготовил и сел рядом с дедом, он снял крышку объектива и вернул ее на место через положенные три удара сердца.

Дальше пошли мои парни: он захотели отдельное фото всего отряда. Меня посадили в центре Семен с Данилой встали по краям, Ленька и Васятка тоже уселись на скамью, Гришата замер за спиной, вышло отлично.

Пришла очередь Тетеревых. И на этот раз отделаться не вышло у Семена Феофановича, который встал рядом с Татьяной Дмитриевной.

— Усы поправьте, Семен Феофанович, — подмигнул я ему.

— Иди ты, Гриша. С усами я уж как-нибудь сам разберусь.

Фотографией я занимался, пока солнце стояло высоко и хватало света. Под конец устал, надышался химией, а от запаса материалов осталось меньше половины. Зато все обещанные карточки сделал.

Напоследок мы уселись всем нашим табором перед домом: дед в середине, рядом Аленка с Сан Санычем, Аслан, Машка, Даша, Тетеревы, Туров и мои башибузуки. Я успел занять место в последний момент, а Ефим Осокин, которому долго объяснял, что нужно сделать, по моей команде снял крышку объектива и через несколько секунд вернул ее на место. Вышел чудесный общий снимок всей нашей семьи.

После светописи стали накрывать на стол. Все были нарядные, в хорошем настроении, в воздухе витало ощущение праздника. Мы обсуждали сделанные карточки, а парни гадали, что еще можно снять на память. Едва успели рассесться, как у ворот верхом показался Гаврила Трофимович.

— Здорово дневали, — обвел он нас взглядом, спешившись.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович, — ответили ему со всех сторон.

— Садись с нами, атаман, — предложил дед.

— Благодарствую, Игнат Ерофеевич. Только я по делу. Мимо проезжал и решил сам сообщить.

— Чего стряслось-то опять? — спросил дед, слегка нахмурившись.

— Срочный приказ пришел. Волынской велено выставить полусотню казаков служилого разряда первой очереди. Отправляют в Закубанье.

Гаврила Трофимович продолжил:

— Там действуют регулярные войска, поддерживают их в основном полки Кубанского войска. Теперь запросили еще две сотни терцев. От нашего отдела тоже собирают, а Волынской определили поставить полусотню шашек.

— Скоро выступать? — спросил Аслан.

— Завтра день на подготовку, списки сверим. Послезавтра поутру выходить. Сначала в Пятигорск, на соединение.

Алена вздохнула, но причитать не стала. Только прижала сына ближе. Аслан приобнял ее за плечо.

— Ну что, Алена, полгода дома побыл, — сказал он негромко. — И сына дождался. Даст Бог, к первым шагам Сан Саныча вернусь. А может, и на побывку отпустят.

— А ты, сын, гляди, мамку мне не обижай. — Он потрепал Сан Саныча по макушке. Тот, словно почувствовав момент, ухватил батю за ус и громко залепетал.

Глава 19

Лето пришло незаметно…

Признаться, за побратима я переживал. Из прошлой жизни знал: война с черкесами продлится еще пару лет, если история и дальше пойдет прежним путем. Пока все совпадало, так что и здесь перемен ждать не приходилось.

Головой я понимал, что Аслан не зеленый мальчишка. На полевой службе уже побывал, с оружием обращался на «ты». Да и волчья шашка теперь при нем. Только тревога от этого никуда не девалась.

В Закубанье ему не на парадах красоваться. Там будет настоящая служба, и боевых действий, скорее всего, не избежать. Разъезды, внешняя охрана, разведка, ночные секреты, стычки в лесу и засады на горных тропах. В такой войне нашего брата гибнет больше, чем в редких больших сражениях. Да и сражений тех там не предвиделось.

Так я весь день и провел за хозяйственными делами, думая об Аслане. Переключиться на что-нибудь другое не выходило.

Видать, потому ночью и приснился очередной сон. Раньше видения приходили после тяжелых потрясений или ранений, когда я сам оказывался на краю жизни и смерти. Теперь хватило одной тревоги за друга.

Такими темпами, глядишь, провидцем стану. Останется отрастить длинную седую бороду и принимать паломников. Или чем там еще старцы занимаются.

Сначала я почувствовал запах полыни. Горький, отчетливый. Потом разглядел серое небо, деревья и старую ограду станичного кладбища. Я снова смотрел на все со стороны. Такое уже случалось, поэтому удивляться не стал, а сразу сосредоточился на происходящем.

Место было знакомым и одновременно чужим. Кладбище в Волынской разрослось далеко за прежние границы. Старые кресты покосились, рядом стояли новые каменные памятники. За деревьями виднелись крыши куреней, но дома выглядели иначе.

По дорожке медленно шел седой старик. Аслана я узнал сразу, хотя ему было никак не меньше семидесяти. Высох, ссутулился, густая борода стала белой. В правой руке он держал чекмарь (посох) и при каждом шаге тяжело переносил на нее вес. Левая нога сгибалась нормально, а правая оставалась почти прямой. Колено, похоже, когда-то раздробило так, что сустав навсегда перестал работать.

Рядом шла Аленка. Маленькая сухонькая старушка в темном платке. Лицо прорезали морщины, волосы побелели, но взгляд остался прежним. Она несла корзину, прикрытую чистым рушником, и время от времени придерживала мужа под локоть.

— Не тяни меня, Аленка, сам дойду, — проворчал мой побратим.

— Вижу, как ты сам доходишь, — не отступила она. — Еще за корень зацепишься и полетишь носом в землю, аки в прошлый раз.

— Не полечу. Чекмарь-то мне на кой?

— Чекмарь у него… А ума за столько лет так и не прибавилось.

Старик хмыкнул. В этой усмешке я узнал того самого джигита, с которым мы прошли немало. Возраст ничего в нем не поменял.

Они остановились у двух соседних могил за общей низкой оградой. На каждой стоял православный крест. Дерево потемнело от времени, но за захоронениями ухаживали: траву выпололи, землю подсыпали, ограду недавно подкрасили.

На табличках я прочитал имена.

Семен Дежнев.

Данила Дежнев.

Даты расплывались. Сколько ни пытался приблизиться и всмотреться, цифры мутнели. Сон показывал только то, что сам желал, и идти у меня на поводу не собирался.

Алена поставила корзину на небольшую скамейку. Аслан снял папаху, перекрестился и сел, вытянув больную ногу.

Алена расстелила рядом белую полотнину. Поставила глубокую миску с вареной пшеницей, смешанной с медом и изюмом. Разложила блины, два небольших пирога и поставила глиняный кувшин с густым киселем.

Потом достала две веточки полыни и закрепила по одной возле каждого креста.

Аслан повел носом.

— Сема бы сейчас нос поморщил. Сказал бы: аки бычку сена принесла!

— Не сено это, дурень, а полынь. Родной землей пахнет. Но Семка точно что-нибудь такое выдал бы, прав ты, — слегка улыбнулась Алена. — Да и Даня за словом в карман не лез.

— Эх, Даня, голова бедовая! — протянул Аслан.

Старики переглянулись. Аленка вытерла глаза платком и достала из корзины небольшую стеклянную лампаду. Аслан несколько раз чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Фитиль наконец занялся, и старик осторожно поставил лампаду между могилами.

Оба перекрестились.

— Упокой, Господи, души чад Твоих, казаков Семена и Данилы, — тихо произнесла Алена. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, и даруй Царствие Небесное.

Аслан повторил последние слова, потом долго молчал, глядя на два креста.

— Вот и пришли мы, братцы, — сказал он наконец. — Как обещали. А вы меня пережить обещали, да слова своего не сдержали, засранцы.

— Саша, не бранись на кладбище.

— Да ладно тебе, Аленушка. Они знают, что я любя.

— Столько лет прошло, а кажется, сейчас вылетите из-за ограды всей своей ватагой, — вздохнул Аслан. — Эх, не хватает вас. Шибко не хватает.

Я снова подался к табличкам, пытаясь разобрать хоть одну цифру. Год смерти, месяц, день, что угодно. И ничего не выходило.