Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 1

Казачонок 1862. Том 10

Глава 1

Туда ему и дорога…

Суд над Степаном Пырей вышел непростым.

На кругу Гаврила Трофимович выложил всю картину как есть. Не приукрашивал ни в одну сторону, ни в другую.

Наш станичный эскулап Семен Петрович сперва ругался и Пырю отпускать не хотел. По его словам, рана тяжелая, болезному нужен покой. Но дело было уж больно серьезное. Да и сам Степан, когда услыхал, из-за чего в лекарской поднялся сыр-бор, на месте усидеть уже не смог.

В итоге его привезли на возке и усадили на лавку. Выглядел он неважнецки. Лицо серое, губы пересохшие. Видно было, как рана, полученная от горца, при каждом движении отдает болью.

Все началось с обвинения за связь с Бабушкиным. Были тут нами пересказанные показания убитого Ваньки Семушкина, царствие ему небесное. К ним добавились признания самого писаря, которого к тому времени уже разговорили. Ну и, конечно же, улики материальные — награбленное разбойниками добро, часть которого на момент задержания преступника уже перекочевало в седельные сумы Бабушкина.

Однако после обвинения пришло время защиты. И тут уж мы с Асланом замолвили словечко на пользу Степана, чтоб все было по справедливости. Рассказали о последнем бое, где Степан принял правильную сторону и даже отличился храбростью. А вдобавок получил ранение, можно сказать «искупил грех кровью».

— Бабушкин ему орал, чтоб тот стрелял, — рассказывал я. — Аслан был уже совсем рядом, и оружие у Пыри наготове имелось. А Степан развернул карабин в другую сторону. Снял абрека, который в Аслана целился, и сразу кинулся на второго с кинжалом. От него эту рану и получил.

— Так и было, — подтвердил Аслан. — Ежели бы Пыря тогда не помог, может, я бы тут сейчас и не стоял.

Степан опустил голову и сжал пальцы в кулак. Видно было, что все равно не гордился собой, а стыдился. Думаю, что все-таки имелась еще совесть у этого казака. Не продал ее Бабушкину с концами.

Старики заговорили. Начиналось самое сложное. Нужно было решать, что с ним делать.

С одной стороны, все ясно. Пыря связался с Бабушкиным, позарился на легкие деньги, подрядился в охрану, хотя видел, что дело у писаря мутное. Не малолетка, чай, все понимал. Тридцать семь годов, в походах бывал, службу знает.

С другой стороны, вспоминали его прошлые заслуги и прегрешения.

— Мы с ним с турком на кордоне воевали, — хмуро сказал один седоусый казак. — Справно он служил тогда. Было дело, мне жизнь спас. Пулям не кланялся.

— И с конокрадами под Тихой балкой отличился, — добавил Анисим Степанов. — Один из первых тогда в бой кинулся, это многие видали.

— Да и теперь же крови казачьей Пыря не пролил, — поддержал Трофим Бурсак. — Худо сделал, вестимо, что спутался с этим писарем хитромудрым, в том спору нет. Но ведь опомнился ж в последний миг…

— Кабы дальше по той дорожке шел, то и была бы кровь, куда без этого! — зло бросил кто-то.

Круг загудел и Гавриле Трофимовичу пришлось прикрикнуть, чтобы всех угомонить.

Старики еще долго перетирали прошлое Степана. Вспомнили, как после смерти жены Пыря выпивать стал чаще, да как в долги влезал. Припомнили как на кругу громче всех орал да не ради станичной выгоды. Теперь-то всем стало ясно, откуда тогда ветер дул, и чьим языком Пыря говорил.

— Бес попутал да змий зеленый, — заключил дед Игнат, сидевший рядом с атаманом. — Не его первого, не его последнего. Но одно дело вот так оступиться, а другое — своим в спину ударить.

Гаврила Трофимович поднялся.

— Решение такое предлагаю, казаки. Степана Пырю из станицы гнать не будем. Дадим ему искупить вину за связь с Бабушкиным и разбойниками, за бесчестное поведение и за то, что клюнул на легкие деньги. Льгот и выплат положенных его лишим.

Пыря сидел неподвижно, никак не реагируя на приговор, но было видно, что слушает внимательно. А Строев продолжил:

— А когда рана его заживет, отправим на год служить на дальний кордон. Пущай искупает свою вину.

Понятнее дело, что Пыря в свои тридцать семь лет староват уже для строевой службы, в резерве давно находится, а не в служилом разряде. Но песок из одного места пока не сыплется, так что и правда пущай послужит.

Гаврила Трофимович помолчал и добавил глядя на обвиняемого:

— Но есть и другой путь, Степан. Коли служить не хочешь, можешь принять наказание розгами на площади при всех. Публично. И после того живи как знаешь.

Вот тут Пыря вскинул голову. В глазах его мелькнуло возмущение и обида. Без слов было понятно, что он никогда не выберет позор в виде публичной порки.

Степан попытался подняться с лавки. С первого раза не вышло, качнуло его, но он все же встал, опираясь рукой о стену.

— Службу выберу, братцы, — сказал он глухо, но уверенно. — Хоть куда пойду, и искуплю.

Никто не сомневался в подобном его решении. Но все молчали, словно ждали еще чего-то.

Тогда Степан обвел взглядом круг, тяжело вздохнул и добавил:

— Простите, казаки. Бес попутал, да и змий зеленый, будь он неладен. Повелся я, послушал Бабушкина, видать сам ума не нажил. Думал, деньгу легкую заимею, а вышло…

Не договорив, он махнул рукой с досадой. Потом сглотнул и перекрестился.

На том вопрос с Пырей и решили.

К нему подошел Семен Петрович, осмотреть болезного. Видно было, что Степан держался из последних сил.

Степан Пыря, каким бы дурнем не был, все же он из наших. А вот писарь иногородний так просто отделаться не должен.

Привели Бабушкина.

Понятное дело, он не казак, чтобы его провинности разбирать на станичном кругу. Однако разговоров вокруг земли для переселенцев было слишком уж много. А потому атаман решил сперва объяснить станичникам подноготную всех интриг вокруг этой темы, а уж потом передавать Бабушкина по гражданскому ведомству.

— Бабушкин, — начал Гаврила Трофимович спокойно, — скажи-ка нам, как вышло, что ты награбленное у разбойников скупать решил?

— Какое награбленное? — всплеснул руками тот. — Гаврила Трофимович, я, бывает, что-то покупаю, что-то продаю. Ко мне всякий люд ходит, порой товар приносит. Мне откуда знать, краденое оно или нет?

— Значит, не знал, с кем встречался? — усмехнулся в усы дед Игнат, хитро прищурившись.

— Да откуда же мне знать-то? — Бабушкин даже обиду изобразил.

— А церковное серебро тоже по случаю скупал? — сухо спросил кто-то из стариков.

Бабушкин моргнул. Снял очки, протер, хоть они и не запотели, снова водрузил на нос.

— Какое еще церковное серебро? — изобразил непонимание.

— То самое, что ты себе в переметные сумы набивал, — сказал Гаврила Трофимович. — Или хочешь сказать, само оно туда насыпалось, а ты и не заметил?

Все заулыбались ехидно, а Бабушкин даже не покраснел. Вот все ему как с гуся вода. Возмущенно затряс головой да замахал руками:

— Да я как увидел, так обомлел, что не сразу даже понял в чем подвох! Когда сообразил, то хотел отказаться. Да не успел. Эти ваши казачата налетели внезапно, пальбу подняли, разбойников тех перебили. А я-то как раз хотел тех душегубов на чистую воду вывести! Думал, соберу доказательства, а потом мы их всех по закону и арестуем, как положено. Нельзя же без особого разрешения людей стрелять всем кому попало. Даже если это разбойник, вначале надо вину доказать, судить, а потом уж наказывать. А казачата ваши… Сорвали мои планы. Там такая свара началась, что не до разговоров стало.

Да уж, хитрец. Знает, что никто ему не верит, но все равно не сдается, вертится, как уж на сковородке.

— То есть ты хочешь сказать, что первый раз с этими разбойниками встретился? Раньше не сообразил, что пора их на чистую воду выводить? — весело ухмыльнулся я. — И в Пятигорск скупщику награбленное не ты привозил, а твой брат-близнец?

В первую секунду не все поняли, что я шучу. А когда дошло, то казаки дружно грянули громким смехом.

Бабушкин наконец потерял самообладание. Невинные глазки за стеклами очком вдруг сузились, зло зыркнув на меня.