Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 45

Через полверсты тракт спустился к неглубокому ручью. Передние подводы остановились у воды, и длинная колонна стала понемногу стягиваться на привал. Зазвенели ведра, заржали кони, ребятня посыпалась с телег, разминая затекшие ноги.

Мы тоже решили остановиться. Семен с Васяткой занялись лошадьми.

Через несколько минут устроились в тени деревьев. Азовцы принесли хлеб, сало, молодой лук и крынку молока. Мы достали Марьины пироги и прочую снедь. Батюшка перекрестил накрытый дастархан, и все принялись за еду.

Ели с аппетитом. Возле ручья женщины обмывали малышню, кто-то осматривал колеса и проверял, как закреплена поклажа.

Авдей Матвеич Зощенко сел напротив, подложив под себя свернутую бурку. Некоторое время молча жевал пирог, потом одобрительно кивнул.

— Справная стряпня, мяса не пожалели.

— Это хозяюшка одна в Ставрополе расстаралась.

Я запил пирог кружкой молока, и мы незаметно продолжили беседу.

— Выходит, всех остальных уже отправили, а вы последние?

Азовец вытер усы тыльной стороной ладони.

— Последние, да не так, как ты понял. Мы первая колонна от Никольской, за нами еще подводы подтянутся. Но очередь эта уже последняя. Кого в нынешние списки внесли и кому переселяться определили, те тронулись. Новых более отправлять не станут.

— Остановили? — не сразу понял я.

— Ну да. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Коцебу ходатайствовал в Военном министерстве, чтобы переселение азовцев на Кавказ прекратить, а само войско передать в гражданское ведомство. Говорят, наверху с ним согласились.

Он взял луковицу, ударил донцем о ладонь и начал снимать шелуху.

— Кто хотел идти, тот уже согласился. А прочие за землю держатся, промыслами живут. Морскую службу у нас почитай забрали, на Кавказ ехать люди не желают. Начальство решило, что дальше тянуть смысла нет.

— И что теперь с войском будет?

Зощенко хрустнул луком и поморщился.

— А ничего хорошего. Грядет полное упразднение Азовского казачьего войска. Кто останется на старом месте, тех обратят в гражданское податное сословие. Землю дадут, говорят. Только службу уже нести не станешь и казаком числиться больше не будешь.

Вокруг сидели еще несколько азовцев. Один молодой казак нахмурился, другой опустил глаза. Даже тем, кто согласился на переселение, новость о скором роспуске войска была не по душе.

— Но, может, оно и к лучшему, что мы успеваем переселиться, оставшись хотя бы казаками… — добавил Авдей. — Тяжко, конечно, дома бросать. Только вот детям нашим не придется объяснять, отчего их отцы казачью службу оставили.

— Тут дело такое, Авдей Матвеич… Казак — человек государев, обязанный нести службу. Коль Его Величество велит переселяться на рубежи Отечества, чтоб их защищать, казак должен выполнять. А если уж больно велика охота остаться на родной земле и больше не брать шашку в руки, тогда уж не обессудь: ты больше не казак, а как есть гражданский. Паши землю, занимайся промыслом да плати подати.

Видно было, что слова эти азовцам не понравились. Кто морщился, кто качал головой. Но вслух не возмущались, так как знали: слова мои справедливые.

После моих слов разговор сам собой стих. Молодой азовец, сидевший сбоку от Зощенко, нахмурился и отвернулся к ручью. Авдей покрутил в пальцах луковицу и глянул на меня исподлобья.

— Складно рассуждаешь, Григорий. Только легко про государеву службу говорить тому, кому родную хату бросать не приходится.

— Это верно, — согласился я.

Мы доели и стали прощаться.

— С Богом, казачата. Глядишь, еще встретимся.

— Добре, Авдей Матвеевич. Желаем вам всем хорошо устроиться на новом месте.

На этом и расстались, продолжив путь домой.

Наконец показались знакомые поля, огороды и крыши Волынской. Казалось, ничего здесь не изменилось. Та же дорога, те же плетни, те же облаявшие нас собаки.

Только въезжал в станицу уже другой отряд. Всего месяц прошел, но испытаний на наши плечи легло немало. Парни даже на вид повзрослели.

Первыми нас заметили Машка с Ванькой Тетеревым. Они гнали по улице гусей, вооружившись хворостинами. Машка подняла голову, замерла и выронила вицу.

— Гриша!

Гуси тут же воспользовались замешательством и полезли в чей-то огород. Ванька проводил их взглядом, увидел нас и заорал громче Машки:

— Наши вернулись!

Он помчался вперед, а Маша кинулась ко мне. Я успел спешиться, и она врезалась в меня, крепко обняв.

— Тихо ты, егоза, тут я никуда не денусь.

— Знаю, — пробормотала она, не разжимая объятий. — Нам письмо привезли, да там все непонятно.

За время, пока мы добрались до своего база, Ванька успел поднять на уши всех родных. У ворот уже встречал дед Игнат с трубкой в руке.

— Здорово дневали, дедушка.

— Слава Богу, внучок.

— Чего худой такой? — Дед окинул меня внимательным взглядом.

— Видать, в Ставрополе худо кормили.

Дед фыркнул, подошел и крепко меня обнял.

— Долго-то как вы шлялись, Гришка.

Даша Дежнева выскочила следом. Сперва отвесила братьям по звонкому шлепку ладонью по плечу, потом обняла обоих разом.

— Месяц пропадали! Хоть бы еще письмо написали, балбесы какие.

— Так мы одно прислали, и будет, сестренка, — попытался оправдаться Данила.

Спешили нас встречать и Аслан с Сан Санычем на руках, и Алена. Крестник заметно округлился, щеки появились, взгляд стал осмысленнее, да и голос, кажись, сделался еще звонче.

— Опять тебя едва не потеряли, Гриша.

Алена передала мне сына. Я взял крестника на правую руку, левой только придерживал. Мальчуган узнал меня, схватил за ворот и потянул к себе.

— Узнал крестного, — улыбнулась Алена. — Или проверяет. С ним теперь ухо востро держать надо.

Малец чихнул мне прямо в лицо, и все рассмеялись. Встреча вышла теплой. Мы с парнями успели соскучиться по дому, да и гостинцев родным привезли немало. День прошел в расспросах, объятиях и раздаче подарков. А когда протопилась баня, мы дружно отправились смывать дорожную пыль.

Утром я добрался до своего фотографического хозяйства. Теперь, когда из Ставрополя привез всего с запасом, можно было делать памятные снимки, не опасаясь, что материалы вот-вот закончатся.

День обещал быть ясным, и домашние с утра зашевелились в ожидании маленького чуда, каким для них оставалась светопись. На базу поставили длинную скамью и несколько табуретов. Ванька Тетерев, прослышав, чем я собираюсь заняться, крутился рядом с самого утра. Вместе мы установили темную палатку, где я разложил все необходимое.

Первым явился Ефим Осокин с сыном Петрушкой и супругой Анной. Они давно ждали моего возвращения: я ведь обещал сделать им карточку, да путешествие в Ставрополь затянулось.

Ефим причесался, надел чистую черкеску и держался чинно, будто собрался к наказному атаману. А вот Петрушка чиниться не собирался. Крутил головой, хватал отца за газыри и все норовил слезть со стула да удрать.

— Держи его крепче, Ефим, — сказал я, выглядывая из-за аппарата. — Мне хотя бы несколько секунд надо.

— Да держу я, держу.

— Плохо держишь. Анна Игнатьевна, хоть вы помогите. А то будет у нас на карточке только Петрушкина задница, и все насмарку.

Загоготали мои башибузуки, ожидавшие неподалеку. Ефим покраснел, усадил малого на колено и сунул ему в руку рукоять нагайки. Петрушка сразу притих, с интересом перебирая ее пальчиками.

— Вот теперь не дышите.

Пластина на удивление удалась с первого раза. Ефим и Анна вышли серьезными, а Петрушка — с широкой улыбкой и поднятой над головой нагайкой.

Следом усадили Аслана с Аленой и Сан Санычем. Тут было проще. Крестник после кормления уснул и тихо лежал у матери на руках. Аслан при полном параде положил руку на рукоять Сомовской волчьей шашки, Аленка мило улыбалась. В последний момент в кадр влетела растрепанная Машка и своей непосредственностью сделала его живым.