Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 38
Старуха Черкасова сидела на каком-то пеньке поодаль, прижимая к себе маленькую дорожную сумочку. Я продвинулся еще шагов на двадцать. Кусты редели, пришлось лечь на живот и протискиваться между кочками. Рубаха зацепилась за ветку, ткань треснула. Я замер и на миг перешел в режим полета.
Хлыщ меня не слышал и не оборачивался. До коляски мне осталось шагов пятнадцать. Еще немного, и я возьму его на мушку раньше, чем он поймет, откуда сегодня пришел карачун.
— Осторожно! — вдруг взвизгнула Черкасова, окликая своего помощника. — Там кто-то есть!
Очки старушки блеснули в последних отблесках заката, сухая рука указывала в мою сторону.
Хлыщ сработал без раздумий. Не стал оборачиваться и переспрашивать. Кувыркнулся за кузов, выхватил из-под жилета револьвер и выстрелил почти от земли.
Я тоже нажал на спуск, но опоздал на долю секунды.
В левое плечо ударило. Меня развернуло и приложило щекой о землю.
Но пальцы слушались, значит, кость цела. Разглядывать рану было некогда.
Я откатился за кочку. Еще одна пуля взбила пыль на моем прежнем месте.
Чуть высунувшись, я в ответ дважды выстрелил по краю кузова. Первый заряд выбил щепу, второй заставил хлыща спрятать голову.
— Аграфена Дмитриевна, ложитесь! — крикнул он.
— Не командуйте мной, молодой человек! — раздраженно проскрипела ему в ответ старуха.
Да чтоб вас обоих.
Я перебежал к низкому кусту. Плечо саднило, по рукаву текла кровь. Хлыщ уловил движение и пальнул снова, сбив ветку над моей головой.
Стрелял он быстро и довольно метко. Целиком не высовывался, показывал только кисть со стволом да часть головы. Попасть по такой мишени в сумерках было трудно. Я ответил, целясь туда, где должна была быть его голова. Пуля звякнула о железную скобу.
Хлыщ выстрелил еще раз. Я пригнулся, пуля прошла выше, но он тут же добавил. Свинец ударил в землю у моего колена.
Из-за коляски снова показался ствол. Щелчок. Еще один, и тишина.
Хлыщ принялся торопливо снаряжать барабан. Я вскочил и рванул к коляске. Пятнадцать шагов преодолел легко, несмотря на боль в плече. Обогнув отлетевшее колесо, я нацелил свой ремингтон хлыщу прямо в лицо.
— Руки прочь от оружия!
Он замер на одном колене, держа в пальцах бумажный патрон.
— Брось, сказал!
Хлыщ медленно разжал пальцы и патрон упал в траву.
— Молодец. Теперь поднимайся и отойди от коляски.
И в этот миг позади меня глухо бахнул пистолетный выстрел. Удар в спину вышиб воздух из груди. И тут же разлилась жгучая боль, парализуя все тело.
Я почувствовал, что ноги подкашиваются и вот-вот я рухну лицом вперед, прямо на руки уже практически побежденному и сдавшемуся хлыщу.
Вот ведь я дурень, — мелькнула мысль, — совсем старуху со счетов списал, а ведь был уже повод обратить на нее особое внимание…
Боевые рефлексы не подкачали. Когда пуля, выпущенная генеральшей, ударила меня в спину, мой палец на спусковом крючке тоже сделал свою работу. Ремингтон рявкнул, и пуля вошла хлыщу аккурат под левый глаз, отшвырнув того на дверцу коляски.
Все это я успел зафиксировать за те мгновения, пока еще находился в сознании. Однако в глазах быстро темнело, звуки затихали и будто отдалялись от меня.
Прежде чем упасть и окончательно вырубиться, я даже успел оглянуться.
Старая ведьма Черкасова стояла всего шагах в четырех позади. В сухой, как куриная лапка, руке она сжимала маленький двухствольный дерринджер. Дамской игрушкой он был только с виду, а калибр имел вполне серьезный.
Пока пулю я схлопотал лишь одну, то есть если старуха стреляла дважды, значит один из двух раз промахнулась. Но если она выстрелила лишь раз, а сейчас решит добить меня из второго ствола…
И словно подтверждая мои опасения, старуха сделала шаг навстречу. Подняла пистолет повыше и теперь целилась тщательно, без спешки. На морщинистой роже не было и тени страха, только раздражение и злоба.
Второго выстрела я не слышал и не чувствовал. Колени подломились и темнота накрыла раньше, чем генеральша снова нажала на спуск.
Глава 16
Между жизнью и смертью
Сначала я расслышал грохот колес. Меня трясло и время от времени подбрасывало, хотя подо мной лежало что-то мягкое. Каждый толчок отдавался болью под левой лопаткой. Плечо тоже ныло, но беспокоило куда меньше.
Хуже было с дыханием. Вдохнуть полной грудью не получалось, даже малый вдох давался с трудом и болью. Я попытался открыть глаза, но сумел лишь немного разомкнуть веки.
Надо мной покачивался темный потолок коляски. Сбоку мелькало окно, за ним небо и ветви деревьев. Значит, я еще не помер. Во всяком случае, пока жив.
Напротив, на втором диванчике лежал Ленька. Бледный, с закрытыми глазами. Рубаха на боку потемнела от крови, но повязка была свежей, а не та, которую я накладывал.
Рука Грекова свесилась к полу и дергалась на каждой колдобине.
Выходит, нас обоих погрузили в коляску. А на козлах сидел кто-то еще. Кто, интересно?
Неужто старая карга? Нет, Черкасовой наши тела были без надобности. Да и не перевязывала бы она Леньку. Добить могла, бросить на дороге тоже, но затащить нас в экипаж и уложить на диваны генеральша, даже если бы захотела, то не осилила бы.
Лошади прибавили скорости, коляску закачало сильнее. Я хотел позвать Леньку, но язык распух и прилип к небу. Перед глазами опять поплыли серые круги. Еще раз попробовал вдохнуть и от боли снова отрубился.
В следующий раз очнулся от боли, когда меня кантовали. Кто-то держал под плечи, кто-то под колени. Спина горела, но даже заорать я не смог, выдавил лишь слабый стон.
— Осторожнее! — послышался знакомый голос. — Под левую руку не дави!
Надо мной было вечернее небо, потом показались лица моих парней: перепачканный сажей Семен, Данила с рассеченной бровью. На мгновение мелькнули Васятка и Гришата с фонарями.
Свои. Значит, они нас нашли. Может Ленька перед тем, как отключиться, сумел подать знак. А может, Хан привел парней по нашему следу. Мой пернатый друг меня бы точно отыскал.
— Гриша глаза открыл! — радостно завопил Васятка.
— Не тряси, — огрызнулся Семен с тревогой в голосе. — Держите ровнее. Даня, выше ноги!
Нас занесли в какой-то двор, затем в дом. Сквозь полуприкрытые веки я разглядел лицо Афанасьева, да и голос его узнал.
— Живой? — спросил он.
— Дышит, Андрей Павлович, только крови Гришка много потерял, — ответил Семен.
— В дом его, только осторожно. Доктор скоро будет. И Леню несите сюда, кровати приготовлены.
Пришла уверенность, что все будет хорошо.
Мы у своих, Афанасьев поднимет на ноги лучших врачей Ставрополя.
Может, еще и поживем…
— Сюда, на кровать, — услышал я незнакомый мужской голос. — На бок не поворачивайте. Погодите, я подведу простынь. Вот так.
Кто-то осторожно подложил валик под голову. Я успел увидеть в свете лампы тревожное лицо Андрея Палыча и снова отключился.
Черт знает, сколько времени я снова провел в беспамятстве. Когда сознание начало возвращаться, первым, что услышал, был плеск воды. Следом донесся глухой стук паровой машины. В лицо ударили колючий зимний ветер, запах угольного дыма и морской соли.
И тогда вдруг понял, что я не пришел в сознание, как подумал поначалу, а провалился в очередное горячечное видение. Похоже, это был очередной вещий сон. Смотрел на все будто бы со стороны, а не глазами конкретного человека. Видел все и сразу, словно наслаждался фильмом в кинозале.
Зима. Черное море.
Над низкой береговой линией висели тяжелые тучи. Редкие огни на суше дрожали и едва виднелись сквозь снежную крупу. Где-то там находился Батум. И отчего-то я точно знал, что сейчас январь 1878 года.
Я оказался на борту турецкой винтовой канонерки «Интибах». Название всплыло само, вместе с кучей других сведений, которых я раньше знать не мог. Водоизмещение сто шестьдесят три тонны. Деревянный корпус длиной чуть больше сорока метров и шириной без малого семь. Под палубой колотилась одноцилиндровая паровая машина. Больше восьми-девяти узлов эта посудина дать не могла. Зато несла две 102-миллиметровые пушки и одну 57-миллиметровую.