Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 39

Только не понимал, откуда я все это знаю и почему вообще наблюдаю во сне за турецким кораблем.

Канонерка стояла на рейде Батума, слегка разворачиваясь к волне. Матросы кутались от ветра, расчетов у орудий не было. Вахтенный время от времени всматривался в темную воду и горизонт, но тревоги не намечалось. Он нес обычную вахту. По крайней мере, так все и выглядело.

Сам я не чувствовал ни холода, ни качки. То смотрел сверху, то оказывался у самой палубы, заглядывал в лица турок и снова видел корабль целиком.

Неожиданно вахтенный дернулся.

Он перегнулся через правый борт, вскинул руку и заорал по-турецки. Слова были чужими, но я понял каждое из них:

— Торпеды! Торпеды по правому борту!

По палубе заметались люди. Кто-то подхватил крик вахтенного, кто-то рванул к носу. Из машинного отделения донесся гул паровой машины, канонерка попыталась дать ход.

Но было поздно. Суда этого времени не могли срываться с места, мгновенно набрать скорость и уйти от торпед.

Две низкие темные тени уже разрезали воду рядом с правым бортом и достигли своей цели.

Две вспышки почти слились воедино.

Одна ударила у грот-мачты, вторая чуть правее. Деревянный корпус разорвало так, будто по нему одновременно саданули несколько тяжелых орудий. Палуба выгнулась, из пролома хлынули вода, пар и щепки. Грот-мачта дернулась, снасти лопнули. Порвавшийся трос стеганул кого-то из турецких матросов и сбросил в воду.

Меня взрыв не тронул. Я продолжал смотреть на это безумие отстраненно, словно на старую документальную хронику, а в голове постепенно складывалась вся картина.

Каждая самодвижущаяся мина несла двадцать семь килограммов пироксилина. Их выпустили катера «Чесма» и «Синоп», спущенные с парохода «Великий князь Константин». Всю операцию подготовил лейтенант Степан Осипович Макаров, которому еще предстояло стать одним из самых известных русских флотоводцев.

Этот январский день войдет в учебники как первая в мировой истории успешная торпедная атака.

Два взрыва почти полностью разрушили борт судна, оно почти мгновенно затонуло. Из тридцати пяти членов команды погибли двадцать три моряка.

Знание пришло как холодная констатация факта — простые цифры из донесения или рапорта. А вокруг люди горели, задыхались от дыма. Кто-то прыгал за борт, кто-то пытался столкнуть шлюпку на воду, но все было тщетно.

Чумазый матрос полз по палубе, волоча перебитую ногу. Другой, объятый огнем, сиганул в холодное море. Кто-то звал Аллаха, кто-то командира, но изменить они уже ничего не могли.

Канонерка быстро легла на правый борт. Вода хлынула через пролом, смывая людей. По накренившейся палубе покатились обломки, бочки, ящики и все остальное, что не было закреплено.

И тут картинка дернулась. Я не сразу понял, что больше не наблюдаю эту трагедию сверху, а словно бы вселился в чье-то тело и смотрю на происходящее его глазами. Почти как в компьютерной игре от первого лица, только боль была настоящей, а управлять этим телом я не мог.

Перед глазами оказались мокрые доски, перевернутое небо и чьи-то ноги. Горло обожгло дымом, во рту появился вкус крови. Ладони скользнули по палубе, пытаясь удержать тело от падения к правому борту.

На груди горела черкеска. Чужие руки рванули застежки. И тут я разглядел тонкие запястья, узкие ладони. Это были женские руки, черт подери!

Горящая черкеска упала на палубу. Вслед за ней пояс с кинжалом и кобура с револьвером.

До воды оставалось несколько шагов. Незнакомка оттолкнулась от борта и прыгнула в ледяную воду, которая мигом сомкнулась над головой.

Холод пробрал до костей, выбил остатки воздуха. Тяжелая намокшая одежда сразу потянула вниз. Но женщина заработала руками, вынырнула среди щепок и мусора. За спиной «Интибах» уже заваливался, быстро уходя в воды Черного моря.

Она скинула с себя практически все, избавилась от балласта. Спаслась от пожара, но теперь рисковала замерзнуть в студеной воде. И все-таки один предмет женщина не бросила.

Перехватила и прижала к груди шашку, хотя та явно мешала ей держаться на плаву.

На миг мне удалось разглядеть оружие, с которым хозяйка не собиралась расставаться даже под угрозой смерти. На темной рукояти скалилась лисья голова.

Вдруг стало понятно, что женщина, чьими глазами я смотрел, уже не успеет отплыть подальше. Канонерка практически полностью ушла под воду и теперь в том месте образовался водоворот, засасывавший внутрь все, что еще плавало вокруг.

Женщина работала одной рукой, пытаясь уплыть подальше, второй прижимала к груди шашку. Брось она клинок, появился б хотя бы призрачный шанс спастись, но расстаться с шашкой она не желала.

Это были лишь мои мысли. Она меня, конечно, не слышала. Я по-прежнему ничего не мог изменить, только смотрел ее глазами и вместе с ней захлебывался ледяной морской водой.

Как ни старалась женщина вырваться из водного плена, но ее понесло по кругу, понемножку затаскивая в центр водоворота.

Большой обломок доски ударил по лицу, разорвав щеку. Но пальцы на шашке не разжались.

Вода накрыла с головой, но женщина снова вынырнула и жадно хватанула воздух. В горло попала соленая вода. Кашель отнял последние силы.

Женщина это тоже поняла. Её страха я не почувствовал, только знакомую по нашим прежним встречам звериную ярость. Она еще раз рванулась вперед, но…

Последний вдох, и женщина навсегда ушла под воду.

Уходя в пучину, она уже двумя руками прижимала к груди шашку с лисьей головой на рукояти.

До последнего не верилось, но сомнений не оставалось. Этой сильной женщиной была Бажецук.

Та самая Лисичка, которая когда-то подкралась ко мне в доме Остапа, приставила шашку к горлу и вполне могла оборвать мою жизнь.

Этот сон показывал мне смерть Лисички.

Выходило, что на чужбине она так и не смогла дожить свой век. Мечтала о возвращении на Родину, но мирным путем не могла это сделать. Когда началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, Бажецук вместе с другими черкесами снова взялась за оружие. Пошла с турецкими войсками «освобождать родную землю от Иванов» и добралась до Батума.

Добралась лишь для того, чтобы погибнуть в студеном январском море с лисьей шашкой в руках.

Кстати, а ведь Остапа рядом с ней не было. Это я знал совершенно точно.

Значит, Остап не пошел следом за ней воевать против России. Все-таки разошлись их дороги. Может, повзрослел и понял то, чего Бажецук принять не смогла. А может, просто не захотел снова поднимать оружие на своих.

Если, конечно, Остап Ворон вообще дожил до января 1878 года.

Вдруг под левой лопаткой прострелило болью. Это был уже не сон, а настоящая боль настоящего тела. Ох, добавила же мне забот пуля старухи Черкасовой… В висках застучало, перед глазами снова поплыла рябь.

Январский холод Черного моря исчез. Но будто в ответ на мой вопрос об Остапе в воспаленном сознании начала разворачиваться другая сцена.

В этот раз мое сознание не парило сверху над просторами. Практически в упор, но чуть со стороны, вещий сон показал мне Остапа. Я его сразу узнал, в этот раз загадок не было. Передо мной стоял тот же азовский сорвиголова, только сильно постаревший. Заматеревший, обветренный, с темным от загара лицом и глубокими складками возле рта. Некогда рыжие волосы сейчас практически полностью стали седыми. Черная повязка закрывала пустую правую глазницу, совсем как у фельдмаршала Кутузова на всем знакомых портретах.

В обеих руках Остап держал по вороньей шашке.

Он стоял на каменистом гребне и смотрел вниз. Ветер трепал полы выгоревшей, местами изодранной черкески. Под ногами валялись стреляные гильзы, комья земли и осколки камня. Чуть ниже, в неглубоких окопах и за наспех сложенными брустверами, залегли русские солдаты и болгарские ополченцы.

Многие из них были ранены. У одного болгарина рукав почернел от крови, другой держал вышедшую из строя винтовку за ствол, собираясь орудовать ею как дубиной. Кое-кто еще стрелял вниз по склону, но выстрелы звучали все реже.