Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 16
Самое сложное препятствие ждало их у небольшой речушки на пути к Волынской. Зимой она промерзала почитай до дна, летом пересыхала так, что ее проезжали не замечая.
А осенью и особенно весной талые воды с гор превращали этот куцый ручеек в бурную речку. Помнится, мне уже приходилось глубокой осенью в нее занырнуть, чтобы вытащить станичного мальчишку.
В этот год разлилась она знатно. Течение было такое, что и старики подобного не припоминали. Чтобы не отрезать Волынскую от большой земли, пришлось устраивать переправу. Вброд уже было не пройти.
Станичники наши, да и люди из Боровской, соорудили времянку из двух больших плотов. Толстый канат натянули от берега до берега, закрепили на дубовых кольях и за него тягали плоты руками туда-сюда. Не бог весть какое чудо, но телегу с лошадью переправить можно. Главное — не дурить, не перегружать и слушать старшего. Такого дежурного Гаврила Трофимович, конечно, выделил. От греха подальше.
Но с дисциплиной и порядком у переселенцев было туговато. Умаялись они за дорогу, а теперь, казалось, остался последний рывок. И тут эта чертова речка, мутная, злая, да казак с другого берега ругается почем зря.
Когда мы с парнями подъехали, на том берегу переправы толпился народ. Переселенческий обоз растянулся вдоль дороги на добрую версту. Телеги стояли криво, колеса по ступицы в грязи. Скотина мычала, дети плакали, бабы ругались с мужиками, мужики с колесами, а колесам было все равно.
С нашей стороны набралось человек десять, может, пятнадцать станичников. Приехали помочь, а некоторые просто поглазеть. Стояли молча, руки за пояса. Кто смотрел с жалостью, кто с недовольным лицом.
— Вон сколько их, — буркнул рядом Егор Остряков. — И всем земли нашей подавай.
Стоящий рядом казак сплюнул в грязь.
— Земли, лесу, воды. А нам потом как свое хозяйство вести?
Я спорить не стал, хоть уже и бесило это вечное нытье об одном и том же. Бесполезно что-то объяснять упертым казакам, да и недовольство их ведь тоже не на пустом месте взялось.
Яков Михалыч стоял у самой веревки. Рукава засучены, сам по колено в холодной воде. А вдобавок налетал ветер, не прибавлявший комфорта.
Трое казаков тянули плот к нашему берегу. Еще двое командовали на той стороне.
— Гриша! — крикнул Яков, заметив нас. — Давай на ту сторону! Не справляются там наши с этой толпой. Своих казачат ставь по краям, чтоб дети под колеса не лезли и бабы на плот гурьбой не перли!
— Понял!
Я махнул ребятам. Лошадей оставили на этой стороне, сами переправились на пустом плоту, чтобы помочь навести порядок.
Ветер вдоль речушки был сильный, пронизывающий. Когда мы выгрузились, на опустевший плот сразу начали заводить очередную телегу. Бедлам тут стоял как у классика: «Смешались в кучу кони, люди».
— Стой! — рявкнул я, когда мужик дернул лошадь за узду, намереваясь протиснуться вне очереди. — Куда прешь, дурья твоя башка!
Поздно.
Лошадь, мокрая от сырого ветра, взмыленная, почуяла под копытами качающиеся доски и шарахнулась, напугав вторую. Та тоже попятилась, и телега пошла боком. Одно колесо соскочило с настила, плот просел, и течение захлестнуло край досок мутной пеной.
— Назад! — заорал Матвей Ложкин, дежурный на этом берегу. — Назад, кому сказано!
Но переселенцы уже подались с плота на берег, раскачивая его. Одни хотели удержать телегу, другие отскочить, третьи просто орали. Баба в синем платке вцепилась в мешок. Старик поскользнулся и рухнул на колени. Ребятишки, которых я только что отгонял к центру плота, снова полезли к краю.
Канат натянулся и загудел. Я услышал треск и не сразу понял откуда. Это ломался дубовый кол, державший канат.
— Держи-и! — донесся голос Якова Михалыча с того берега.
Плот дернуло течением. Телега окончательно перекосилась, начала сползать. В воду полетел кое-как привязанный сундук. За ним посыпались узлы, корыто, какой-то плуг без лемеха.
И тут тонко, страшно завизжала женщина:
— Борька! Ребенок в воде!
Не успел никто среагировать, как кол треснул окончательно и плот стало сносить. Тут уж все казаки, с нашего и с того берега, не сговариваясь бросились переселенцам на помощь.
Глава 7
Первые вещие сны
Я успел заметить, как Яков Михалыч с другими вскочил в единственную лодку на том берегу. Но ждать, пока они доберутся до нас, было нельзя. Сдернул с плеч бурку и сунул ее Васятке.
— Вася, Семен, Даня, к канату бегом! Ленька, Гришата, детей от края! Живо!
Парни все поняли без лишних слов. Конец каната еще держался на нашем берегу, привязанный к кустам на всякий случай. Но это ненадолго.
Плот развернуло боком. Телега просела, лошадь билась в оглоблях, всхрапывала, чуя беду. Женщины визжали, мужики матерились, двое вцепились в колесо. Река будто взбесилась: груженый плот мотало из стороны в сторону, мутная вода с пеной заливала настил.
— Канат! — рявкнул я, хотя мои уже и так летели к нему.
Семен с Данилой первыми ухватились за мокрую пеньку. Васятка, не будь дурак, перекинул через ладони какую-то тряпку, чтобы не содрать кожу, и навалился всем телом. К ним тут же присоседились двое казаков с нашего берега.
— Назад! — заорал Матвей Ложкин. — Тянем к берегу! К берегу, мать вашу!
Голос его тонул в реве воды. Канат натянулся, плот дернуло. На миг показалось, что его удастся выровнять, но телега, гадина, поползла дальше. Лошадь забилась, копытом проломила доску, настил просел. Вода захлестнула людям ноги. Один старик исчез из виду, потом всплыл у края, цепляясь за чью-то руку.
— Держи деда!
Я уже скидывал на землю черкеску, папаху и портупею. Все это заняло несколько мгновений, но для мальца, соскользнувшего в холодную воду, и этого было много.
Борьку я увидел не сразу. Сначала над мутной водой мелькнула маленькая ладонь, потом мокрая стриженая голова.
До него было шагов двадцать. Течение уносила быстро.
— Веревку готовь! — рявкнул я и прыгнул.
Холод вышиб из легких воздух. Я вынырнул, хлебнул воды и понял, что прямиком не выгребу, меня снесет раньше, чем доберусь до мальчишки. Взял немного наискось.
С берега что-то орали.
— Гриша! Лови! — срывал голос Васятка.
Рано, до меня все равно не долетит.
Борька снова показался над водой. Глаза круглые, рот раскрыт. Я сделал три сильных гребка, и наконец добрался до него, ухватил за ворот и тут же получил пяткой в живот. Мальчишка в панике молотил руками и ногами, пытался взобраться на меня, как на бревно.
— Тихо, паразит, — прохрипел я, снова хлебнув воды. — Утопишь обоих!
Он меня, конечно, не слышал. Я с трудом развернул его спиной к себе, просунул руку под мышку и прижал подбородок. Так хоть рот над водой держался.
Мимо пронесло что-то похожее на сундук.
— Ниже! Ниже бери! — донесся с берега голос Семена.
Верно сообразил. Нас несло к излучине, где берег чуть выдавался в воду и росла низкая ива.
Я видел эту иву как наше спасение. До нее оставалось шагов десять, потом пять. Рука, удерживающая Борьку, уже немела. Второй я греб кое-как, ноги в таком положении почти не помогали.
Ветки ударили по лицу. Я вцепился в первую попавшуюся, но мокрая ладонь сорвалась. Ногти скребанули по коре. Нас протащило еще на аршин, и я ухватился за корень, торчащий из подмытого берега.
Борька дернулся, опять хлебнул воды. Я прижал его сильнее, сам почти ушел под воду, но корень не выпустил.
— Держу! — выдавил я с каким-то хрипом.
На берегу уже были наши. Васятка первым бросился к воде, но Данила остановил его.
— Не лезь дуром! Сам под воду уйдешь!
Семен пробрался ближе, лег на живот, а Данила с Васяткой держали его за ноги. Дальше к ним навалились еще двое казаков. Один, кажись, тот самый Егор Остряков, что недавно бурчал про понаехавших.
— Руку! — крикнул Семен.
Я попытался подать свободную, но пальцы заиндевели и не слушались. Тогда он сам схватил меня за запястье железной хваткой. Еще рывок, и нас с Борькой выволокли на раскисший берег.