Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 15

Гудка перевел дух, видно было, что неприятные воспоминания ранили его душу.

— Сказал, мол, вот кто явился. Главный виновник беспорядка в Волынской. Пьяный писаришка, из-за которого государственные дела прахом пошли.

— Ну я не сдержался и в сердцах стал его бить. Не оружием, а просто голыми кулаками. Он в какой-то миг назад дернулся и головой о железный край… то ли о ступицу, то ли о скобу. Не видел я толком. Темно было. Я еще подумал, может прикинулся, чтоб не били больше. Потом решил, что и вправду обморок, но сейчас очухается, снова ругаться начнет. А он лежит и хрипит.

— А зачем тело повез черт пойми куда? — спросил я. — Если убил, бросил бы в грязи да поминай как звали. А ты, как я понял, захотел нападение абреков изобразить, даже специально след такой оставил.

— Да в том-то и дело, что не убил я его тогда! — воскликнул Гудка, но тут же снова сник. — Дышал он еще. Я рядом сел, тряс его, водой плескал. Он в себя никак не приходил. Голова в крови, губы синие. До меня дошло, что натворил. Понял, что надо скорее в станицу, к Семену Петровичу, может тот выходить сумеет.

— Пожалел вдруг?

Гудка помолчал, задумавшись, потом сказал честно:

— Сам не знаю, не то пожалел, не то струсил. Чай, Сухоруков не абрек какой или турок. Русский человек, каким бы он паскудой ни был…

— Это верно. Получается, повёз спасать да не довёз?

— Получается так… Не успел толком отъехать, как он окочурился, так и не придя в себя. Я бурку хотел на нем поправить. Потрогал лицо, руку… Остывает уже… Вот тогда меня и накрыло.

— Запаниковал?

— Запаниковал, — признал Гудка. — До того еще держался как-то. А тут понял — всё. Чиновник мертв, и кровь эта на моих руках. А ведь вывернут все, могут станичников в сговоре обвинить, на Трофимыча вину повесить, да мало ли что еще. Городские судьи да прокуроры — они такие.

Он сглотнул, стараясь не расклеиться и беря себя в руки.

— Решил я тогда тело спрятать. Но не знал куда. Просто ехал, место искал… А пока искал, тут уж и вы, ребятки, подоспели.

Я молчал, представляя себе ситуацию и перебирая в голове факты, рассказанные писарем. Дмитрий Антонович ждал, не поднимая головы. Мои парни тоже стояли тихо.

Гудка был виноват, тут без разговоров. Хоть и не специально, но все-таки он убил государственного чиновника. И даже не случайно как-то задел ненароком, а поехал среди ночи «встречать», потом тело прятал, скрывая улики. Со стороны ведь выглядит все-таки как умысел. Разбирательство будет громким и неизвестно еще, как оно закончится. Признают виновным одного лишь Гудку или в самом деле, как говорит писарь, тень ляжет на атамана и всю станицу.

Выйдет тогда, что мертвый Сухоруков станет для Волынской опаснее живого. И уж точно опаснее без вести пропавшего.

Я понимал, что по закону должен связать Гудку и вести в Волынскую. А там пусть решает Строев да казачий круг, как дальше быть. Только за последнее время слишком много стало судов над казаками. И по-человечески жалко мне сделалось Гудку. Он ведь не только за себя радел. И раскаивался теперь, похоже, по-настоящему.

— Гриша… — глухо сказал Гудка. — Ты пойми, они ж нас сожрут. Всю станицу по косточкам разберут. Сейчас переселенцам лучшие места отдадут, потом еще бумагу сверху пришлют, а мы что? Льготы, конечно, имеем. Льготы — оно хорошо, только их в карман не положишь и зерно на них не вырастишь. Не успеешь оглянуться, а наши казаки сами на иногородних батрачить начнут. Земля-то уходит из-под носа!

— Довольно, Дмитрий Антоныч, — остановил я, уставший уже от этой шарманки про «все беды от иногородних».

Гудка осекся.

Я перевел взгляд на ребят.

— Оружие опустите, парни.

Гудка поднял голову. В глазах его мелькнула робкая надежда.

— Слушай сюда, дядька Дмитрий. Повторять два раза не стану.

Гудка судорожно кивнул.

— Вези тело, куда хотел. Прячь или хорони, твое дело. Мы тебя не видели и с тобой здесь не разговаривали.

Гудка сполз с седла на землю. Я не сразу сообразил, что ноги у него подломились не от усталости, а это он собирается бухнуться передо мной на колени.

В последний миг, свесившись с седла, подхватил его под локоть. Не дал упасть в грязь.

— Гриша… родимый… Да я… Да спаси тебя Господь… Я век…

— Полно, Дмитрий Антоныч. Не позорься перед мальчишками.

Я вскочил в седло. Сапсан подо мной переступил с ноги на ногу, будто тоже хотел поскорее убраться с этого места. А мне было мерзко от всего случившегося.

— Двигаем домой, братцы, — скомандовал я.

Уже в сумерках мы вернулись в станицу. Тарантайку Сухорукова общими усилиями вытащили из грязи и запрягли в нее ту же лошадку.

У правления светилось окно, поэтому разговор с атаманом я откладывать не стал. Строев сидел за столом и перебирал бумаги, видать, ждал проверяющего. Но мысли его были где-то далеко от сюда.

— Ну? — спросил он. — Нашли?

— Нашли тарантайку, Гаврила Трофимович. В грязи застряла, колесо глубоко ушло. Лошадь распряжена была, гуляла рядом. Мы и ее привели.

— А Сухоруков?

— Нет его. Нигде не было. Словно в воду канул.

Строев помолчал. Лицо у него стало каменным.

— Следы-то хоть остались какие?

— Следов много, — вздохнул я. — После такой грязи черта лысого разберешь. Может, сам пошел за подмогой. Может, кто подобрал его. Может, недоброжелатели какие появились.

— Абреки, думаешь? — спросил он и отпил из кружки, вероятно, уже холодного чая.

— Не похоже. Абреки бы лошадь не бросили. Да и тарантайку обобрали бы как следует. А еще там следы от костра были. Бумаги сожгли все до единой.

Я сам слышал, как спокойно обо всем этом говорю, и от этого на душе становилось еще горше. Врать взрослому человеку, который не раз прикрывал мне спину, было мерзко. Но правда сейчас… Она такая себе, правда та.

Строев потер переносицу.

— Ох-ох-ох… Не нравится мне все это, Гриша. Шибко не нравится. Только бы на нас никто не подумал. Где именно застрял? — атаман выудил из-под бумаг карту и развернул на столе. — Показать сможешь?

Глянув на обозначенную точку, Гаврила Трофимович чуть расслабился.

— Далековато, — произнес он наконец. — До наших владений далековато. И это хорошо, что хоть не на нашей земле. Насколько в таком деле вообще может быть хорошо.

Атаман смотрел на меня внимательно.

Мне даже показалось, что сейчас он скажет: «Не крути, Гришка, все-то я понимаю. Похоже, уехал Сухоруков на встречу с Бабушкиным». Но Строев только откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столешнице.

— Добре, — сказал он. — Тарантайку у правления оставь, я распоряжусь.

Я уже хотел выйти, но Гаврила Трофимович вдруг спросил:

— А Гудку не видали нигде случаем?

— Нет, не видали, — качнул я головой.

— Со вчерашнего вечера запропастился наш Дмитрий Антоныч, — произнес атаман задумчиво. — Кабы снова не слег, как в прошлый раз, когда Сухоруков приезжал. Болезнь у него дурная, знаешь сам.

— Знаю, Гаврила Трофимович.

— Ну ладно, сам загляну к нему позже. Или пошлю кого.

— Может и правда прихворал.

Он снова посмотрел на меня так, словно спрашивал: «Что же вы там, черти, натворили?». Но вслух ничего не сказал.

И я тоже подумал, что такие вопросы вслух не обсуждаются, тем более с атаманом. Даже если все и понимают, о чем речь. С обоюдного молчаливого согласия о ситуации мы этой пока забываем, а там поглядим, как дело обернется.

Вышел на крыльцо. Мои парни стояли и ждали молча. Я оглядел их по очереди.

— Языком не молоть, — сказал тихо.

Пятеро мальчишек серьезно кивнули. Я посмотрел на уютную улицу, на мирные огоньки в окнах, и решил, что все-таки принял правильное решение насчет Гудки.

С Дону выдачи нет, как говорится.

С той поры прошло около двух недель, и переселенцы все-таки к нам потянулись.

Сперва пришла весть из Пятигорска: обоз вышел, ждите. Потом наши, кто налегке по тракту в станицу приезжал, рассказывали про вереницу телег, груженных скарбом, про разномастный скот и людей всех возрастов.