Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 12

Я живой вернусь с войны, ты не беспокойся.

Глава 5

Исчезнувший ревизор

В Волынской уже все знали, что весной из внутренних губерний Империи прибудут новые переселенцы. После шумной Масленицы подступала распутица. Пора вроде теплая, а для путешествующих хуже не придумаешь: снег раскисает, дороги расползаются, телега без посторонней помощи порой и версты не пройдет.

В тот день я ехал к Феофанычу, но сперва завернул к выселкам. О межевании знал и раньше, теперь увидел сам. За выселками торчали свежие колышки, между которыми тянулась бечевка. Земля еще не просохла, а ее уже делили под новых людей.

Станичникам это не нравилось. Вслух лишнего старались не говорить: государева воля. Но некоторые все же не молчали.

— Сегодня колпакам землю подавай, — бурчал седоусый казак соседу, когда я проезжал мимо. — А завтра скажут еще с горцами поделиться.

Второй сплюнул в талую кашу.

— Понаедут лапотники, а нам и без них тесно. Где сено косить станем, чем скотину кормить?

Людей было жалко. Не от хорошей жизни они тащились на Кавказ семьями, со скарбом, малыми детьми да стариками. Значит, иного выхода не осталось. Но и казаков я понимал. Земля здесь кормила, одевала, позволяла держать коня и снарядиться на службу. То давно повелось, потому любое урезание било по живому. Одно дело пустующая целина, другое — сенокосы и выгоны, без которых скотину не прокормишь.

Сапсан осторожно переступал по талой каше. Под копытами чавкало, из колеи сочилась мутная вода. Снега еще хватало, но сверху его уже подъело солнцем. Пахло мокрой землей и конскими яблоками. Весна в этом году выдалась ранняя. Если переселенцы тронутся в такую пору, дорогу они запомнят надолго.

Возвращаясь от выселок Турова, я проехал мимо правления. Из дверей мне наперерез выскочил Тимоха Гущин.

— Григорий! Гаврила Трофимович просил зайти.

— Срочно?

— Сказывал, как найду вас, сразу вести.

У коновязи стояли две подводы. На одной лежали колья, на другой мотки бечевки и всякое землемерное хозяйство. Я привязал Сапсана и вошел.

Строев сидел за столом, перебирал бумаги и кривился, будто от зубной боли.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— Слава Богу, садись уже, Гриша, в ногах правды нет!

— Разговоры про переселенцев по станице гуляют. Слыхали небось?

Строев поморщился.

— Вот ведь народ какой у нас. Бумаги еще не пришли, а они уже все знают. Чего не знают, сами придумают.

Атаман кашлянул в кулак и сообщил уже потише:

— Весть из Пятигорска пришла. Оказывается скоро к нам опять пожалует Иван Иванович Сухоруков. Вроде как уже в пути и вскоре должен явиться.

— Снова эта канцелярская крыса? Зачем? Ведь не так уж и давно прошлая ревизия случилась.

— Нууу, нынче вроде как не просто с ревизией. Везет он списки будущих переселенцев, распоряжения по земле, новые податные нормы для иногородних. Еще указания вроде как будут насчет строительства дороги к выселкам и почтовой станции на тракте.

— Весело, что ж тут еще скажешь…

— Самое мутное, что я до конца не понял пока, за чей счет все это строить они решили. Коли казна деньги отпустит, то переживем. Рабочих наймут, чего надо подвезут, мазанок себе налепят. А ежели в станичную кассу полезут? Там денег и без новых забот кот наплакал.

— С какой стати? Переселенцы ни к Волынской, ни к Войску отношения не имеют.

— На бумаге, может, и не имеют. А как до дела дойдет… — атаман махнул рукой с досадой. — Скажут: поселения рядом, дорога общая, порядок обеспечивать — это задача Волынской. И крутись потом как знаешь.

— Сколько их всего прибудет-то, переселенцев? Известно уже?

— Сухоруков списки привезет, тогда и узнаем. Пока говорят, что немало. Идут большими обозами, со скотиной, бабами, малыми детьми. Место под них уже отводят, сам видал небось.

— Видел. Колышки за выселками Турова уже вовсю ставят.

— Мне с двух сторон прилетит, Гриша. Сверху потребуют порядка, чтоб народ не бузил, да новых отчетов. Снизу станичники спросят, отчего их землю делить решили.

— Не завидую.

— А на кой мне твоя зависть? Надо, чтоб дурости какой не вышло.

Он откинулся на спинку стула и глянул в окно.

— Да и станичники по-разному мыслят. Одни землю считают своей, даже если по бумагам не так. А другие надеются, что с приездом новых людей здесь торговля оживет. Переселенцам ведь уйма всего понадобится: лес, железо, мука, скотина, упряжь. Кто-то уже прикидывает, что им продать можно. Сложно все, Гриша.

— Сухоруков когда будет?

— Через несколько дней, считай, уже и нагрянет. Ежели распутица не задержит. Хотя такие, как он, и через болото пролезут. В прошлый раз непогода его не остановила, — Строев криво усмехнулся. — И осенний приезд он небось хорошо помнит. Только вот дружок его тогдашний, Бабушкин, был-был да весь вышел.

— Значит, нужно нынче самим подготовиться загодя.

Гаврила Трофимович так и сделал. В ближайшие пару дней бумаги в правлении перебирали почитай круглые сутки, кого надо дергали по любому пустяку, к делу подключали, а Гудка, пыхтя, сводил все воедино. Приводил, так сказать, к должному порядку.

Дороги тем временем развезло окончательно. За ночь грязь схватывалась ледяной коркой, днем солнце растапливало ее снова. Лошади скользили в грязи, колеса вязли, пешему и тому не легко приходилось.

К вечеру я возвращался от своих пацанов.

Уличные тренировки, пока земля хоть немного не просохнет, сократили. По такой жиже не побегаешь особо: либо ногу подвернешь, либо сапог в грязи оставишь. Да и без руконогомашества дел хватало. Разбирали оружие, повторяли многое, уроки в школе опять же, а я гонял парней по теории, которую могу дать.

В окне правления горел свет. Я решил зайти, узнать, не нужна ли помощь перед очередным приездом ревизора.

Строев хмуро сидел за столом. Напротив устроился Гудка, закутанный в старый кафтан. Писарь выглядел уже лучше, хворь его отпустила, хотя до полного выздоровления было далеко. Время от времени он все еще покашливал в кулак.

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович и Дмитрий Антоныч.

— Слава Богу, Гриша, — буркнул Строев. — Повечеряешь тут с такими делами.

— Что стряслось?

— А черт его знает. Сухоруков еще утром прибыть должен был, из Пятигорска отписали. А за окном уже темнеет, и его нет.

— Дорога сейчас не сахар. Мог застрять в пути.

— Может и застрял. В такую слякоть верхом муторно, а он, поди, опять в тарантайке трясется.

— Коли колесом в колею сел, выбраться непросто, если никто мимо не проедет да не поможет.

— Вот и я о том. Но и нам на ночь глядя дергаться смысла нет. Вдруг он на хутор по пути завернул, лошадь пожалел или ось поберег. Сухоруков вредный, но не совсем же дурак.

— Или вовсе в Пятигорске задержался, — добавил Гудка.

Строев пожал плечами.

— Чего гадать. Ежели утром не объявится, придется людей посылать. Не хватало, чтобы ревизор где-нибудь околел, а потом это на нас повесили.

Сухоруков, конечно, человек говно, что тут рассуждать. Я в том уже убедился. Но пропадет чиновник на нашей дороге, крайними сделают жителей Волынской, да и по-человечески негоже ему такого желать.

— Гаврила Трофимович, — сказал я, пока атаман не успел назначить кого другого, — давайте я с утра со своими ребятами проеду. Поглядим, что там, и поможем при надобности. Заодно парни поработают не на учебной задаче, а по-настоящему.

— Наш пострел везде поспел, — хмыкнул Гудка.

Атаман потер ладонью лицо и устало вздохнул. Он знал характер Сухорукова и понимал, что такой гад любого из себя выведет. Не хватало еще кому-то из наших с ним поцапаться из-за пустяка. А Григорий Прохоров хоть и молод, но репутацию имеет человека рассудительного. И вдобавок в курсе прошлых мутных дел с Сухоруковым, что тоже немаловажно. Так что атаман думал недолго и с видимой охотой принял мое предложение:

— Добре. Как рассветет, езжайте. Сухорукова ты знаешь, да и он тебя помнит. Случись чего, может, тебе с ним и легче будет язык найти.