Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 11

— Понял, — кивнул Ленька.

— А ежели Проня Бурсак на меня пойдет? — спросил Васятка.

— Тогда не стой перед ним столбом. По самым здоровым бьем сообща.

Старшаки строились напротив. Почти все были выше нас и шире в плечах. Проня стоял ближе к середине и довольно щурился.

— Гриша! — крикнул он. — Ты малых своих пожалел бы. Мы ж не девки с хворостинами!

— Вот и посмотрим, Проша. Наберись терпения.

В нашем строю мы были не одни. Слева встали человек десять парней из подготовительного разряда. Нашей стороной верховодил Федот Кривцов, жилистый парень с узкими глазами и разбитым в прошлых драках носом.

Он глянул на нас с сомнением.

— Вы чего, малые, к нам прибились?

— Гаврила Трофимович дозволил.

— Дозволил, стало быть, — Федот хмыкнул. — Ну, держитесь. Тут все по-взрослому.

Сначала был бой один на один. От противников вперед вышел Проня Бурсак, засучил рукава.

— Зачинать! Дай бойца!

Данила подался вперед, но я поймал его за рукав.

— Назад. Успеешь еще, но не сегодня.

Федот Кривцов сам вышел на середину. Сплюнул, размял плечи и улыбнулся Проше.

— Дам я тебе бойца. Только не реви опосля, что худого подсунули.

— Тебя-то? — Проня заржал. — Ты, Федька, весь из жил да костей. Я тебя пополам сложу.

Сошлись всерьез, но без злобы. Федот первым ударил снизу в грудь, проверяя противника. Проня принял удар корпусом, качнулся, но не отступил. Ответил размашисто. Федот ушел под руку и ткнул плечом в бок.

Толпа взревела. Проня, кажись, только раззадорился. С третьей попытки он ухватил Федота за рукав и закрутил вокруг себя. Но Кривцов извернулся, зацепил Бурсака ногой, и оба рухнули в снег, где тут же начали друг дружку мутузить.

— Разнять! Хватит! Довольно! — заорали со скамеек старики.

На том одиночную сшибку и закончили.

А потом пошла стенка. Шли плечом к плечу. Наша шестерка держалась на правом фланге и сгруппировалась клином, как я и велел. Из общего строя мы выбивались, зато друг друга чувствовали хорошо.

— Готовься, — скомандовал я своим. — Держим строй.

В первые секунды стало ясно: силы у противников побольше. Меня плечом крепко приложили и выбило воздух из груди. Но этому умельцу тут же прилетел удар от Леньки из-за моей спины. Парень охнул и попятился.

Сема держал центр. Его пытались продавить сразу двое. Он не лез вперед, работал на коротке. Плечом принял удар первого, ответил локтем, а второму я добавил от всей души.

Слева завелся Данила. Он уже хотел рвануть за одним особо юрким.

— Даня! — рявкнул я.

Тот услышал и вернулся в строй, стиснув зубы. Через миг юркого Сашку ударом в грудь посадил на задницу Гришата.

Мы шли вперед, разрубая строй противника своим клином. Но радоваться было рано. Нас начали обходить. Кто-то дернул Гришату за рукав, вытащил из строя, и возник риск, что его просто затопчут.

— К Гришате! — рявкнул я.

Сема чуть развернулся. На место выбывшего Гришаты встал Ленька. Наша свинья стала пробиваться к другу.

Мне прилетело в скулу. Губу рассекло, во рту появился вкус крови. Васятка, стоявший за мной, тут же повис на руке крепкого парня. Я улучил миг и пробил тому двоечку по корпусу.

Гришату мы все-таки отбили. Он занял место в центре, где до него стоял Ленька. Красный, сопел как паровоз, но времени жалеть его не было.

— За малых держись! Они строй не рвут! — крикнул Федот Кривцов своим.

Он уже понял, почему нас до сих пор не сломили. Встал за Данилой. К Васятке пристроился Миша Сальник. Наша свинья начала разрастаться.

Я толкнул Кривцова в плечо, показывая, что надо заменить Сему во главе строя. Тот без лишних слов поменялся с ним местами. С этого момента наш порядок противнику уже было не разрушить теми силами, что имелись.

— Довольно! Разойдись! Победила ватага Кривцова!

Мы отступили, но не сразу. Пришлось еще парочку не в меру разошедшихся парней растаскивать.

Сема шел, растирая скулу. У Данилы на лице сияла улыбка. Васятка держался за бок, но довольно щерился. Гришата дышал так, словно пробежал верст десять. Один Ленька был спокоен, как всегда.

— Все живы? — спросил я.

— Живы, Гриша, кажись все целы, — ответил Сема.

— Прошку видали, как посадили? — выдал Васятка и сморщился от боли в боку.

Парни заулыбались.

Березин подошел, оглядел нас и задержал взгляд на моей рассеченной губе.

— Ну что, Григорий, доволен проверкой?

— Есть над чем работать, Яков Михалыч.

— Это верно. Но держались вместе справно.

Потом стенка на стенку сцепились взрослые казаки. Мы глядели с большим интересом. Посмотреть там было на что. Бой шел куда серьезнее, но правила соблюдали.

Я смотрел на довольных пацанов и понимал: иногда праздничные гуляния могут быть не хуже обычной тренировки. Сразу видно кто есть кто.

Пятницу я встретил с разбитой губой и ломотой в суставах. Кулаками вчера помахали на славу.

Масленичная неделя продолжалась. Сегодня пришел черед зятьев зазывать тещ на блины. Среди наших близких теща пока была только одна, Татьяна Дмитриевна.

Сергей Рубанин, не имея своего угла в Волынской, звать тещу никуда толком не мог. Но она все понимала.

— Ну что, Сергей Андреевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Раз тещу на блины зовешь, то мне тебя звать придется. Держи сковороду, зятек!

— Слушаюсь, — отчеканил корнет, взяв большую чугунную сковороду.

— Гляди, Гриша, — тихо сказал Бекетов, стоявший рядом со мной. — Даже в бою Рубанин не робеет, а перед тещей…

Мы тихо хохотнули и уселись пить чай.

В тот же день я заглянул к Аслану с Аленой. Немного потетешкал крестника. Он, правда, пока больше спал, но мало-помалу начинал реагировать на гостей. Может, узнавал. Кто ж его знает.

Субботние посиделки прошли почти без меня. Женщины собрались своим кругом, а мы от этого дела отбоярились, сбежав в баню.

Дед Игнат, заметив наши с Асланом раскрасневшиеся от пара лица, усмехнулся:

— Глядите, какие… Значит, бабьи разговоры вам не нужны, а стряпню их уплетаете за обе щеки.

— Ну так, дедушка, это вещи совсем разные, — развел руками Аслан.

Скоро к нам присоединились мои башибузуки. Сбежал от своей благоверной и Яков Березин. Посидели здорово: смеялись, парились, вспоминали многое.

К вечеру воскресенья разгулье начало стихать. Еще днем доедались блины, мальчишки носились по улице, но стоило колоколу позвать к службе, станица будто переменилась.

Прощеное воскресенье я начал с деда Игната. Так и положено, сначала младшим у старших прощения просить.

— Прости меня, дедушка, Христа ради, коли огорчал, не слушался али дурил больше меры.

Дед посмотрел на меня исподлобья и улыбнулся.

— Господь простит, и я прощаю. Только голову береги. Светлая она у тебя, да шибко беспокойная.

— Постараюсь, деда.

— Ты уж будь добр, — буркнул он и крепко обнял меня.

Потом я попросил прощения у Аленки. Машка, кажется, обошла всех и никого вниманием не обделила.

Мои башибузуки и вовсе отмочили. Пришли всей пятеркой, вытянулись и дружно проголосили:

— Прости, Гриша, Христа ради!

— Бог простит, и я прощаю, братцы, — ответил я и обнял каждого.

Прощались мы с этим светлым праздником у нас за столом. Неделя вышла шумная, теплая и на редкость душевная.

Собрали все, что завтра уже есть нельзя: блины, вареники с творогом, сыр, сметану, рыбу. Пришли Аслан с семьей, Тетеревы, Дежневы, Туров, Березины, Бурсаки.

За столом вспоминали веселые моменты прошедшей недели. Вспомнить было что. Смеялись от души, а потом перешли к застольным песням, по которым все успели соскучиться.

Я сидел и смотрел на этих людей. За три неполных года они стали мне семьей. Глядя на их счастливые лица, на душе становилось спокойно.

Потом я улыбнулся и затянул мою любимую:

На горе стоял казак,

Он Богу молился.

Богородице, святым

Низко поклонился.

Ой-ся, ты ой-ся, за меня не бойся.