Последний полет, стр. 39
Антуан стал опасен для фанфаронов из нью-йоркской ссылки, которые уже начали драку за то, чтобы обеспечить себе тёплые местечки в послевоенной Франции. Ведь это он писал, что единственное место, которое тогда следовало занять, были ряды солдат и, возможно, места упокоения, которые готовили уже на нескольких малых кладбищах Северной Африки.
Современное общество — спектакль сложной бюрократической машины, вокруг которой складываются частные жизни, живущие по командам, исходящим от Власти, чья принудительная природа принимает различные формы, но в любом случае цели остаются одними и теми же, поскольку неизменно выражают паразитическое доминирование узкой группы кулуарных бойцов над всеми гражданами. Что там осталось от мечты Аристотеля увидеть, как граждане по очереди играют роль чиновников, поочередно переходят с позиции управляемого к позиции правителя, что и было для философа условием демократии? Каковы бы ни были войны и революции, Город власти оставался, только его жители менялись. Используя своё знание персональных данных, заведомо двусмысленных и позволяющих шантажировать оппозиционеров, великие служители государства доказывали, что общество было заинтересовано в их собственном процветании, в абсолютной власти, способной обеспечить, если понадобится, силой своё существование и свои интересы, весьма удалённые от интересов Общества, которому они якобы служили.
Задолго до того, как Франция будет реконструирована, «общественная власть» уже восстанет из пепла со своими эгоистическими и узкими целями, это будет консорциум персонажей, пришедших к власти случайно, хитростью, расчётом, с единственной целью вернуть и сохранить Власть. Именно в этих вампирах общества был сосредоточен сублимированный эгоизм Власти. Они беспокоились лишь о том, как защитить, удержать и усилить свои полномочия, которых они видели пожизненную ренту за свою способность удерживать абсолютную власть — гарант общественного благополучия, свою концепцию Общества. Утверждая, что Власть была передана Нации, они бросили Нацию в когти Власти. Во имя якобы всеобщей Воли, всемогущей по определению, якобы выраженной в ходе дурного спектакля выборов, покорными инструментами которых они себя изображают, агенты абсолютной власти позволяли себе то, что даже сами тираны не смели делать.
Были навязаны несправедливые законы, якобы выражение всеобщей воли, самые жёсткие институты угнетения нарушали свободы к выгоде новой аристократии абсолютной власти.
И после этого мог ли он присоединиться к этим нечестивцам, отвечая на призывы занять определённую позицию, выбрать свой лагерь?
В былые время короли щедро одаривали из собранной ими дани тех, кто оспаривал их власть и чья поддержка им была необходима. Сегодня под предлогом социальной справедливости правительства одаривают из государственных средств общественные группы, в чьих голосах они заинтересованы. Создание новых постов в государственной службе происходит не в силу заслуг перед обществом, а в зависимости от услуг, которые новые чиновники смогут оказать Власти, абсолютной Власти.
Каждый раз, когда Власть завоевана новым кланом, её расценивают как пиршество в стиле банту, к которому присоединяются новички, оспаривающие наилучшие места у их предшествующих обладателей, но при этом они не выгоняют их. Префекты занимают место интендантов Старого Режима, полномочие бросать в тюрьмы, которым обладала одна личность, ныне дано многим и тёмным ханжам. И всё больше законов, чиновников! Абсолютная власть постоянно жаждет увеличить свою долю общественного богатства, рекрутировать всё большую часть населения, диктовать законы и жёстко контролировать своих подданных, уравнивая всё снизу, чтобы все жертвы его мощи барахтались в образцовом равенстве.
В наших современных обществах парламентаризм, присваивая себе исключительное право на выражение всеобщей воли, лишил народ его суверенности. Парламентский жаргон постепенно превратил суверенитет народа в национальный суверенитет, которым распоряжаются лишь те, кто обладает легитимной властью, причём делают это регулярно через механизм народных консультаций, превращённых в избирательные фарсы. Но теперь целью является не только власть, но и сам свод законов, чьи высшие принципы будут варьироваться в зависимости от власть предержащих. Последние используют этот мощный инструмент, чтобы усилить своё могущество, подчинить нравы своим интересам, исказить мораль, чтобы оправдать свои притязания. Под предлогом принятия «хороших» законов, абсолютная власть захватила законодательную власть. Так пал последний барьер на пути к её диктатуре, оставив прозябать лишь простейшие словесные ассоциации, вроде «народный суверенитет и свобода», «свобода, равенство, братство», «защита прав человека», «республиканское гражданство», чей успех во время лирических диатриб паяцев из Палаты обеспечен на много лет вперёд. Граждане не защищены более стабильным сводом законов, на которые можно было бы опереться, «так как юстиция применяет изменяемые законы в зависимости от потребностей, желаний, интересов власть предержащих». Поскольку их дерзость не имеет ограничений, их зловредная деятельность может проявлять себя без каких-либо ограничений в ущерб гражданам. Эти так называемые законы на самом деле являются произвольными решениями правительства, стремящегося исправить повседневные нарушения норм текущей жизни, повторение которых могло бы отнять у него часть его электората.
Народ ошибается, думая, что его общая воля уважается этими выборными монархиями, ставшими парламентскими демократиями. Народ свободен лишь на время выборов. Будучи абсолютным сувереном в момент избрания своих представителей, народ передаёт им фактически неограниченные права. Сразу после избрания парламентарии — эти новые аристократы, имеющие собственное государство и свои отличные от народа интересы, возвращают народ в его состояние раба. Именно малое внимание, которое народ уделяет своей свободе во время этих коротких моментов, и объясняет то, что он её теряет [48]. Революции никогда не совершались в интересах человека, но исключительно в пользу одной лишь власти. Сегодня тот же состав, который издаёт законы, решает и применяет их. Законодательная и исполнительная власти, которые Монтескье видел отделёнными друг от друга, сосредоточены в руках одной и той же касты. Парламентская власть сумела слиться с исполнительной, чтобы воссоздать абсолютную власть, принадлежащую касте, которая верит в то, что её воля совпадает с выражением суверенитета, рычаги которого находятся в её руках. Такая практика утверждает право меньшинства, этой олигархии избранников, которая с апломбом выступает от имени Нации, управлять большинством. Суверенитет народа — всего лишь разрушительная фикция индивидуальных свобод. Народ, состоящий из свободных граждан, которые якобы равны, стал народом управляемым и социально зависимым, идущим к кормушке под надзором безответственных и неприкасаемых чиновников, собранных в единое целое властью, которой они служат с большим рвением.
«Всеобщая воля всегда права, но суждение, которое её ведёт, не всегда просвещённое» [49].
Если у народа нет права издавать законы, ему принадлежит право отказаться от их исполнения, объясняет Ж.‑Ж. Руссо, путем референдума, чья исправляющая роль сдерживает излишние претензии абсолютной власти и исправляет её ошибки. Необходимо также, чтобы агенты исполнительной власти не могли получить доступ к избирательным постам, дающим им власть над законодательной властью. Выбор, сделанный индивидуумом в пользу служения обществу, не должен позволить ему повлиять лично на его эволюцию, предлагая соотечественникам голосовать за избрание его на выборную должность.
Каково же должно быть место действующих лиц, свидетелей во Франции, которую надо перестроить, в то время, когда фракционные интересы сосредотачивались на отвоевании абсолютной власти, на её удержании, в частности, путём отбора, формирования, продвижения своих наследников в стенах специального педагогического учреждения, выпускники которого пользуются колоссальным преимуществом в выборе своего будущего, в зависимости от времени или их настроения, от положения своих родителей в законодательной или исполнительной власти, порождая новую аристократию этой наследственной демократии, этой будущей избирательной монархии, которая, прикрываясь разными мнениями и спекулируя на эмоциях, осуществляла бы продвижение частных интересов. «Это вечный опыт, говорящий, что любой человек, располагающий властью, обречён злоупотребить ею» [50].