Последний полет, стр. 38
С противоположной стороны турецкого моря выходец из спокойной страны, где пляжи источают нежное сладострастие Рио, решился однажды разорвать цепи фатализма, которые сковывали крылья человечества, начиная с его разложения. Что значили бури, вынужденные посадки в пустыне, исчезновения в океанских туманах, колонны каторжников на ледниках Анд, с того момента, как пробудился новый мир. Сантос Дюмон открыл новую страницу в истории человечества. После него отпала необходимость в пирамидах, чтобы заглянуть за край горизонта. Теперь люди могли освободиться от утопий, чтобы увидеть своё будущее и реализовать свою судьбу. Но кретины похоронили эту надежду. Они взяли чистый лист бумаги и написали на нём: «расстрелы во имя свободы, которая была для каждого лишь свободой для него самого» [45], расстрел не за что-то, а по анкете. Манифесты там подменяли сердце, а зомбированная свобода игнорировала уважение другого, право каждого выбирать свою истину, выбирать свои главные принципы, псевдосвобода там преследовала за плевок в сторону идолопоклонников, куртизан и льстецов и аплодировала тем же плевкам в сторону диссидентов, еретиков и уклонистов.
Хотя Мерлину ничто не могло помочь, Антуан всё равно искал его, скользя по внешней стороне мраморных дождевых колонн, где был заточён великий маг, Антуан летел от убежища к убежищу, от облака к облаку, давая себе краткие мгновения отдыха, чтобы снова взмыть вверх и атаковать полосатую черноту огня, извергавшегося драконами, которые преследуют страну наших мечтаний и снов.
Перед ними возникает пьедестал мощных скал, увенчанных двумя пиками. Заснеженные вершины, взбирающиеся до 6000 метров, леса кактусов, как вызов краснопесочным пустыням, наплывают волнами, предвещая Кордильеры. И вот уже под их колёсами стелется Мендоса, пучок тихих улочек с низкими домами из самана. Городок как бы говорит им: здесь так славно живётся, сверху можно почти разглядеть старых псов, греющихся днём на солнышке и не думающих даже лаять по ночам. Свет луны заливает церковь, сверкающую белизной и соседствующую с маленькой площадью, окружённой деревьями. Несмотря на поздний час, пестрая толпа кишит ещё в квартале, расчерченном маленькими улочками, которые заключили в свои объятья господские дома с деревянными балконами, решётками из кованого железа, сверху можно разглядеть и несколько двориков — патио.
— За победителем Анд всё ещё зарезервирован столик в Плазе?
— Хозяйка мне обещала.
— Но в тот вечер её мужа не было дома, знаем мы эту песенку.
— Умираю от голода. Колоссальный биф костиллы, который можно запить мальбеком, сделал бы меня счастливым. А что заказать Вам, Мирейя?
— Достаточно одной или двух ампанад с Вашим мальбеком [46].
Свобода пьянила их. Завтра и послезавтра Жан, Анри, Марсель снова вступят в схватку с горами высотой более 6000 метров на самолётах, чей потолок не превышал 4000 метров. И они снова полетят между отрогами гор, бросая вызов вершинам, заигрывая с ущельями между ледяными скалами, и так до того дня, когда порыв ветра обрушит Анри на поверхность ледника и отправит его на покорение собственной души, до того дня, когда песчаная терраса в ливийской пустыне неожиданно зацепит его, когда правый мотор гидросамолёта вдруг перестанет жужжать, когда снаряд поразит самолёт над Неаполем, до того дня, когда солнечный луч утопит зарю в кубке ветров, наконец, когда немецкие истребители смогут перехватить его над долиной Роны, и он так и не успеет выведать тайну розы, которая распускалась, но никогда не вяла.
Шли ли они ещё над Мендосой, летели ли они вместе первый и последний раз в Америку на борту парижского «Lieutenant de Vaisseau Paris»... его «Farman» или «Potier», он уже не помнит точно, поднимается тяжело. За штурвалом гидросамолёта Анри. Море отсвечивает бледными бликами, припудренными серебром. Оно мало-помалу удаляется, его рябь исчезает. На лице женщины иногда проявляются морщинки, её кожа снова становится гладкой. Тирания возраста отступает. Вернувшись из будущего, она оказывается в прошлом своей вечной молодости.
Америка ждала его, другая Америка, другая эпоха, другая драма. Ему снова пришлось покинуть Париж, его оживлённые и шумные улицы, его тысячу кварталов с их разноцветными запахами, идущими от мускуса, от тоннелей метро до деликатных запахов Цветочного рынка, город с сотней разных атмосфер от канала Сен-Мартен до средневековых предместий, город во власти спешки и стресса, в грохоте больших бульваров и, одновременно, преисполненный нежности под мостом Мирабо, город частных дворцов, запрятанных под тоннелями, где Расин, Мольер и Ла Брюйер пивали вино от Сюрен, город народных кварталов с их фортификациями, где высохшие травы жадно пьют кровь, бьющую ключом из чрева Корралеро, столица, смешивающая искусственную и светскую суету Елисейских Полей с провинциальным затишьем арен Лютеции, тот город, в котором он обнаружил нездоровое очарование фейерверка немецких бомбардировок, за которыми он следил с крыш лицея Кондорсе и магию дымящихся ресторанов латинского квартала. Апрель в Париже очень шёл городу, в эти дни локомотив жизни заблудился в тонких грозах, очищавших мокрые мостовые от пахнущих гарью пятен бензина, чтобы снова появился аромат молодых листьев и почек. Он встретился там с необъяснимой грозой чувств, пылом желания, энтузиазмом требовательности. Большие балконы из резного камня оссмановских зданий таили нереальные проявления счастья, тайной любви, несущие запахи ароматов диких саван.
Нью-Йорк принял его по-братски, с факелом в руке той единственной священной войны, в которой отстаивали право человечества не стать муравейником, войны, которую художник писал даже тогда, когда никто не мог расшифровать его картины, а писатель описывал даже тогда, когда никому не нравились его книги, лишь бы учёный смог посчитать и доказать недоказуемое, лишь бы за семейным столом всегда оставалось незанятым одно место, лишь бы добрый огонь горел в каждой хижине, чтобы высушить промокшую шерсть бедных собак, чтобы сыновьям не довелось заявлять на отца вождям своей партии, чтобы вновь обретенная честь звёзд украсила с гордостью формы школьников и школьниц, чтобы отблагодарить их за серьёзность, разум, творческую шаловливость.
Ему хотелось найти в этом горниле свободы тёплое и необходимое содружество солдат, которым он любовался в Аэропочте или в своей эскадрилье дальней разведки. Но вместо этого он обнаружил там лилипутскую колонию тупых французят, копошившихся в корзинке с крабами, а чиновники Третьей Республики занимались тем, что спешили перевернуть, в зависимости от политической принадлежности визитера, портрет высокопоставленного персонажа, украшавший «красную» стену их кабинета, со стороны решки — «мы рядом, маршал», со стороны орла — «Песня партизан». Эти подхалимы Всеобщей истории бесчестья постоянно флиртовали с интеллектуалами, защищавшими свою страну со стаканом виски в руке, сигарой в клюве и очередным манифестом на кончике пера. Их пылкие описания сражений освобождали авторов от участия в них.
С известной даты, 27 ноября, что ему ещё оставалась делать здесь, особенно после того, как последние пилоты Линии, пилоты «Breguet 14» Анри, Марсель, Ле Дюфф, 19 раз выходивший живым из вод Атлантики, Франк, для которого перелёт Анд не представлял никакого секрета, оказались в самом центре воздушной битвы между англичанами и итальянцами.
Антуану казалось, что он живёт на Сириусе среди участников марша призраков в накрахмаленных фартучках, которые грозили пальчиком будущему правительству. Ему хотелось сражаться, вновь войти в схватку, чтобы итогом войны не был сепаратный мир между Германией и Великобританией, расплачиваться за который пришлось бы Франции. Он хотел, чтобы Франция вновь обрела свою честь.
Самые немыслимые небылицы распространялись со скоростью молнии в этой дурно пахнущей клоаке, в хаосе которой кланы небольшой французской колонии барахтались, предавались мещанским склокам, перенесённым из Парижа в их чемоданах. Виши против Лондона, Петен против де Голля, которого призывали выбрать между ними, в то время как всё требовало объединения, а так называемые «защитники родины в опасности» спрятались в Нью-Йорке уже с сентября 1939 года! Очень вовремя призыв 18 июня 1940 года разбудил воинствующие отклики среди тех, кого 5000 километров защищали от нацистских бомб. Они доказывали гениальность их военных прожектов в ходе весёлых застолий в салонах «Уолдорф Астории», настаивая на безнравственности американских поставок продовольствия во Францию, в то время как их собственный уровень жизни едва держался в границах терпимого. В Нью-Йорке борьба сопротивления выражалась в форме битвы банкетов, а в это же время 40 миллионов соотечественников проходили школу рабства, благодаря синдикат пораженцев за то, что ему удалось выторговать немного жира, который так нужен Франции, чтобы спасти сто тысяч детей от голодной смерти. Пили шампанское в знак солидарности, лишь бы оно не досталось немецкому оккупанту. «Лишь бы не бошам», — распевали они под патриотические лозунги. Они-то не капитулировали. Они сказали нет поражению с бокалом шампанского в руках, распевая Марсельезу перед умилённой публикой из старых американок, соблазнённых шармом его друга Тайрона Пауэра [47], который приходил в себя в комнате, очень похожей на его комнату в Орконте.