Последний полет, стр. 37

Земля несётся под ними гигантскими шагами. Одновременно медленно и быстро. Она кажется застывшей в меняющихся красках вечера, который они собираются продлить. Для них время давно покорено. Они могут отодвинуть его границы. Они извлекают из него секунды, минуты. Они несутся навстречу солнцу, которому уже не скрыться, оно замирает на линии горизонта, подобно мухам, которые стали пленниками клейкой бумаги на потолке кухни в его доме в Сен-Морисе.

Небольшие городки замыкали свои подсвеченные цепочки. Они покидали тяжёлую золотую шевелюру Буэнос-Айреса, чтобы раствориться во тьме ночи. Зелёная черта горизонта отступала, прикоснувшись ко всем холмам, которые отделяли их от реки Авалон. Вдали некий оазис мало-помалу исчезал из виду. Огни Буэнос-Айреса тускнели, а с ними и песня смеющейся и плачущей женщины, которая вспоминает об этой ночи и проклинает ночи, прошедшие вдали от любимого, ночи, которые он провёл с другой и которые та, другая, украла у неё. Её песня переходит в крик, и так до проклятого, благословенного момента, когда он возвращается к ней. Тогда её крик становится песней победы, чтобы окончательно смениться воплем о мести. Она убьёт его, когда он вернётся, чтобы он не смог больше уйти.

Самолёт чутко реагирует на пилотаж, подобно юной новобрачной.

— Хочешь разбиться?

— Да нет, всё в порядке. Последние дни я много летал. Позволь мне воспользоваться такой возможностью.

— Как всё прошло?

— Как обычно.

Четыре слова, две фразы. Этого вполне достаточно, чтобы передать их чувства, чтобы разделить всё самое ценное для них. К чёрту напыщенные речи. Они улыбаются как сообщники, затем снова погружаются в полёт. Вечер продолжается. Всё как обычно. Столбы поднимаются к небу, как деревья доисторического леса с многочисленными динозаврами и драконами, извергающими пламя и испускающими шумные эскадроны гейзеров, полчища могучих кентавров, которые пускают в ход свои железные лапы лишь для того, чтобы полностью разгромить чужаков, и чьё чрево таит в себе отвратительные опасности. Как обычно, в высоту устремились тёмные тучи, образуя мощные колонны небесного храма, между ними приходится проскакивать ловко лавируя. Как обычно, непроницаемые дымовые завесы, смертельный туман окружают их, зажимают в своих тисках, стремятся навалиться на них, чтобы потом растворить их в океане дождей. Как обычно, плотный, густой и, одновременно, тонкий дождь обрушивается на самолёт, сначала мягко, а затем резко, сотрясая его каркас, пытаясь закрутить его в смертельной пляске, постоянство которой могло бы укачать даже опытных бойцов с грозами.

В этом сражении с титанами у них было одно лишь оружие — штурвал, на который нужно навалиться изо всех сил, чтобы самолёт признал их полную власть, чтобы он не уступал натиску торнадо, чтобы он сумел увернуться от натиска гроз и проскочить между ними. Потоки воды бесконечно проливаются с неба, образуя обширный и сверкающий цирк ниагар, низвергающихся беспрерывно друг на друга, воздвигающих до бесконечности отвесные скалы вод. Среди этих водяных вулканов нужно найти малозаметный проход, который приоткроется на какое-то мгновение, нужно уловить незаметный миг спокойствия, неожиданное колебание чрева урагана, холмистость плечей кучево-дождевых облаков, позволяющих на мгновение заметить вдали расплывчатые и голубеющие очертания спасительного выхода.

Как обычно, гигантские столбы преследуют аппарат, устремляются ему навстречу, перемещаются, дрожа от ярости, замедляя свою бешеную жигу, затем вновь ускоряя её, слегка касаясь крыльев, чтобы обрушиться на них в тот момент, когда казалось, что опасность попасть в западню циклона уже миновала. Едва только успели подумать, что уже избежали этого восстания фурий, как намечается новая лихая атака, захватывающая хвост самолёта. Но вот колонны неожиданно разбегаются, образуя триады сверкающих комет, затем вновь собираются вместе, готовя новую западню. И это вечная схватка, из которой пилот может выйти победителем только верхом на одном из боевых коней, которые Вулкан создал, чтобы в последний раз попытаться помочь титанам победить небеса. А небо продолжает проваливаться в бездну, совершая немыслимые эскапады, а Валькирии продолжают свой поход.

Никогда ещё они не были так счастливы, как в эти часы. Тысячу раз буре казалось, что она уже победила этих титанов неба. Тысячу раз ей казалось, что они уже в её цепких когтях. Тысячу и ещё один раз её объятия вдруг становились нежными, как будто она хотела донести их до ближайшего торнадо, на несколько секунд она дарила им краткие мгновения экстаза и вечности, подобно ревнивой и надоедливой любовнице, стремясь убаюкать их на своей груди и навсегда сделать своими пленниками, вроде Морган, захватившей волшебника Мерлина, чтобы навсегда приковать его к себе. Антуан встретил Мерлина однажды ночью, там в вышине, во время одной из своих схваток с разбушевавшейся стихией. Тогда ему казалось, что он сам призывал его: хотелось, чтобы Мерлин явился и успел спасти его до своего исчезновения. «Вы — последние рыцари этих времён, — сказал он Мерлину. — После Вас, когда Вы исчезнете, не будет ничего подобного, и вот тогда ничто не сможет помешать человеку предать человечество».

— Ты бывал в Рио?

— Почему спрашиваешь?

— Бразильцы хотят присвоить их аэропорту имя Сантоса Дюмона.

— Это хорошо. Я бы хотел познакомиться с ним.

— Сантос Дюмон встретил Мерлина во время своего первого полёта. Ему пришлось пообещать, что никогда крылья людей не будут извергать огонь. Мы не выполнили его клятву.

Ему захотелось быть в это воскресенье в Лоншаме, где гениальный и благородный человек, немного сумасшедший, немного провидец, позволил человечеству совершить первый прыжок, который должен был избавить его от тысячелетних традиций, заставлявших человека жить, уткнувшись носом в землю, ограничив взгляд границами неба, способного уничтожить его, когда птица с крыльями из белого полотна, пробежав сначала метров сорок, взлетела, подобно жаворонку, ласкаемому первыми лучами солнца, совершив полёт, который вечность решила даже не измерять, поскольку отныне она могла увидеть то, что скрывалось за горизонтом. После того, как Икар осуществил свою мечту, как исчезло одно из чудесных свойств богов Олимпа, как человек избавился от своего весомого тела, кто мог бы представить, что он тут же напялит на себя чучело дракона и станет изображать из себя демонов ночи?

В течение веков привязанные к планете цивилизации рабы притяжения, приковывавшего их, как кандалы каторжников, к судьбе, которая заканчивалась ложем из пепла и земли, должны были строить пирамиды, вавилонские башни, чтобы приблизиться к небу. Чтобы позволить избранным видеть своё отображение в зеркале собственного тщеславия и при этом утверждать, что созерцают в нём Бога, они заковали в цепи тысячи рабов и обрекли их на гибель. В течение тысячелетий народы несли на себе следы страданий, которые элита автократов, поставленных, назначенных или избранных, навязала им, дабы удовлетворить свои грабительские и параноидальные устремления. Эти касты вырождавшихся бездельников, жадных до власти, предназначили человеку цель, назначение, роль строителя пирамиды, которая должна была позволить ему заглянуть за пределы низменного состояния, на которое эти рабы были обречены. Человек был вынужден обслуживать их безумства, был прикован к этим безмерным горам прямоугольных камней, уничтожающих всё на своём пути и служащих синонимом отчуждения человека, к тоталитарным устремлениям деспотов, опьяняемых кровью. В своём безумии эти тираны объявили себя богами, ловко используя свою высокопарную риторику, они превращали легковерных в холопов и укрепляли свою диктатуру.

Вчерашние пирамиды давно превратились в механизм бессмысленных утопий, воспевающих Ангела-губителя популистского эгалитаризма. Новые охранители храма иллюзий современности скашивали, как косой, малейшие шероховатости, малейшие различия, те самые чудесные малозаметные нюансы, которые добавляют особый привкус самому простому блюду и превращают обед пахаря в королевский пир. Все контрасты, придающие жизни её вкус, должны были исчезнуть, чтобы по единой модели производить роботов, доставляющих радость своим хозяевам, роботов легко заменяемых, похожих на оловянных солдатиков, которых выдрессировали для бойни. Демагогия властей была полностью направлена на то, чтобы замаскировать их понимание равенства и заставить граждан поверить в то, что искривлённые отражения стеклянных пирамид могли сделать их похожими на самых богатых, самых сильных, самых красивых, самых умных, самых талантливых. Новая пирамида обладала прозрачностью искривлённого стекла, эта иллюзорная прозрачность, создававшая ложное представление о красоте и искажавшая истину, позволяла змеиной лжи ещё сильнее зажать Францию в тисках неволи. Эта пирамида — инструмент отчуждения, порабощения, рабства, — маскировала дворцовый фасад, переплетение прямых и кривых линий, окон и дверей, черепичных крыш, которые казались не такими высокими в глубине сада, каминных труб и статуй, теней и лучей света, передающих историю своей страны. Ложь! Единственной целью этих иллюзионистов было заполучить как можно больше голосов на выборах, заставить прозябать вечно обманутых в нищете, слабости, глупости, грубости. Не осталось следов достоинства у этих эктоплазмов человечества, сформированных интеллектом деспотов мысли.