Последний полет, стр. 36

— Ты знаком с Мирейей?

Это она, та самая фатальная женщина, которая поёт все аргентинские милонги, легендарная танцовщица, тот самый голос, из-за которого подозрительные мрачные субъекты в чёрных шляпах дерутся каждый вечер.

Антуан ещё не успел сесть, как она спросила его:

— Позволите мне предложить Вам что-то вроде обмена?

Её французский напоминал о горах Альби, крутых склонах, горных козах, снующих в горах, о крепостях, в которых совершенство сжигалось на кострах.

— И Вы, и Ваши друзья — люди не от мира сего, таким же был и один из моих друзей, которым я очень дорожила. Он пропал. Я хотела бы дать Вам подаренную им мне книгу, а Вы в ответ подарите мне свой роман.

Мирейя достает из изящной дамской сумочки, украшенной чёрными бриллиантами, маленькую книжку в металлическом переплёте, её обложка из чистой кожи украшена простым крестом и гербом из 12 золотых яблочек графов Тулузских.

— Это сочинение о соколиной охоте. Думаю, что посвящение Вам понравится: «Всё лишённое свободы, теряет свою суть и быстро отмирает». Некий крупный феодал подарил его в своё время сыну, человеку выдающемуся, которого я не сумела полюбить, это был художник, страстно влюблённый в жизнь, гениальный, неблагодарная природа хотела сделать его карликом, а он оказался более великим, чем все великие. Он сделал мой портрет, как и большинству подружек с улицы Амбуаз в Париже. Я была в зелёном платье.

Вы похожи на него. Поскольку Вам с Вашими гигантскими крыльями приходится быть на ты с ангелами, Вам уже не по пути с теми, кто умеет лишь ползать.

Возьмите эту книгу, она слишком напоминает мне мельницы, украшавшие наш холм, его кабаре и зелёные беседки, молчаливые улицы, которые наступали на островки зелени, где ещё можно было увидеть мальчишек, пасших коз. Это время окончательно прошло. Мы лишние в этом новом мире.

Слеза пролилась из глаз, неожиданно затуманенных этими воспоминаниями.

— Пелленк, — обратился Антуан к хозяину ресторана, — у тебя не осталось экземпляра моей книги?

Гарсон исчез, затем вернулся с бесценным произведением.

— Вот, но я прошу Вас оставить себе Вашу книгу.

— Она Ваша. Не возьму то, что подарила Вам.

— Я готов взять её, если Вы пообещаете мне сказать «да», как только я захочу это.

— Увы, где мои двадцать лет. Я не очень-то рискую, принимая условие, которое, как Вам может показаться, должно было застать меня врасплох! — отвечает она лукаво, даже с некоторой долей жеманства.

К столику подходит гарсон с четырьмя бокалами и бутылкой на серебряном подносе.

— Ваше шампанское.

— Но мы ничего не заказывали.

— Старый скупердяй! — гремит голос за спиной Антуана. — Не обижайтесь на него, Мадам, он всегда был крайне робок с женщинами!

Это появился Жан.

— Знаете, он даже уверяет, что не умеет танцевать. Вы должны научить его танцевать танго. Сам он никогда не осмелится попросить Вас об этом, — заявляет Жан.

— Послушайте, я совсем не разделяю Ваше мнение о мнимой застенчивости Вашего друга. Итак, скажите мне, в чём, собственно, заключается Ваше условие?

— Согласитесь сохранить Вашу книгу.

— В таком случае пригласите меня на танец, и пусть Ваш друг, этот демон с ликом архангела, умрёт от ревности.

Она оказалась выше, чем ему показалось. И хотя их лица почти соприкасаются, ей приходится смотреть снизу вверх. Он ощущает запах её духов. Его рука уверенно удерживает её талию немыслимой тонкости. Иногда она прижимается к нему, тогда он чувствует нежность и упругость её тела, затем резко отрывается от него.

— Позвольте мне вести Вас, — шепчет она. — Эти ноги, которые сплетаются, прижимаются, касаются друг друга, никогда не сливаются, как и наши судьбы. На какое-то мгновение они кажутся лабиринтом, который удерживает в плену первобытный мир, по отношению к нему наш представляет собой лишь отражение, некий бледный образ, лишь реплику на бесконечность любви и ненависти, мир, в который нельзя вернуться. И неожиданно всё завершается.

— И именно женщина владеет всегда ключом от этого мира.

Её глаза тонут в глазах Антуана. Её звонкий смех, слегка с хрипотцой, чудесно совпадающей с её смехом, неотделим от её чувственного, гибкого, как лиана, тела, которое не поддалось туманам времени.

— Не ищите свою розу на отдалённой планете, на которой растут лишь каменные дюны, а принцем служит ребенок. Одинокие розы находят там лишь иллюзию красоты. У них никогда не будет запаха роз Шираза. Их лепестки из стекла, а сердца — из песка. Даже очень постаравшись, Вы вынесете оттуда лишь пресный вкус латерита, отравленной земли, рождённой разложением мира.

— Но почему Вы говорите загадками? Что знаете Вы о мужчинах, о женщинах?

— Антуан, могу я называть Вас так? Вам известно, кто я. Что касается человеческой души, я знаю лишь её потаённые уголки, самые низменные, самые мерзкие, идёт ли речь о мужчине, либо о женщине. Те бабочки с островов, которых можно встретить в Буэнос-Айресе, появились там не для того, чтобы собирать нектар страстей, но чтобы забыть об извращениях рабства. Сохраните мою книгу и вместе с ней свободу, Антуан, её посвящение предназначено Вам.

— Я отвезу Вас в Мендосу.

— Но это невозможно. Мендоса удалена на многие километры от Буэнос-Айреса! Вы плохо знаете Аргентину.

— Я немного волшебник. Если захотите, мы отправимся тотчас, а вернёмся завтра к полудню.

— С чего это Вы решили отвезти меня в Мендосу? Вам не хватает Буэнос-Айреса? Где Вы жили до приезда в Аргентину?

— Я жил в замечательном доме в глубине парка, в котором время остановило свой бег, где часы остановились раз и навсегда, чтобы дети всегда оставались детьми, чтобы бесконечно жить в своих мечтах. Сегодня вечером, благодаря Вам, время остановилось.

Музыка уже давно смолкла. Они в одиночестве оставались на паркете, никто не осмеливался потревожить Ла Мирейю. Они возвращаются к столику.

— Итак, мы едем в Мендосу.

— Заманчивая идея! Ну что ж, еду с вами. Может быть, тебе понадобится ясновидец, чтобы показать дорогу к дворцу чародея, — отзывается Жан. — Анри, поедешь с нами?

— Конечно. Ведь вам понадобится настоящий пилот!

— Но ведь я ещё не согласилась, — заявляет бывшая куртизанка. — Не очень-то это разумно. Ночь на носу!

— Это даже очень неразумно. Но какая ж это жизнь без глупостей? Остался бы лишь тоненький дымный след: уже ничто не смогло бы сбить тебя с пути, но он бы растаял, не успев долететь до звёздного неба. Сегодня вечером мы полетим все вместе в самое сердце первого круга, того, в котором безумство и смысл тесно переплелись, где мудрецы безумны, а шут — единственный мудрец.

— Надеюсь, что Вы не воспользуетесь своим положением пилота, единственного хозяина на борту, чтобы добиться от меня благосклонности шантажом, к которому, как говорят, Вы весьма склонны!

— Скажи, Антуан, мы что-нибудь скрыли от тебя после твоего прибытия в Буэнос-Айрес?

Конец фразы теряется в шуме улицы.

Их поджидает уже Дион-Бутон. Жан, Марсель, Ла Мирейя забираются в машину, как это было когда-то в Касабланке, когда Марсель увозил их на пирушку в старой развалине, секреты которой были известны ему одному.

Ангары аэропорта появляются на повороте улицы, слабо освещённой несколькими фонарями. Почтовик стоит уже на полосе, готовый взлететь.

Маленькая банда грузится в самолёт. Он бежит по полосе, взлетает, берёт прямо на запад и выбирает в качестве ориентира реку Рио-де-ла-Плата.

— Жаль, что Анри не с нами.

— Он в Сантьяго. Должен вернуться послезавтра с почтой.

— Проклятая почта, сколько ещё жизней оборвётся из-за нескольких писем.

— И сколько жизней будут спасены благодаря нескольким письмам!

Согласен, не согласен, совсем не важно, их дружба сильнее их противоречий. Они такие, какие они есть. Их бесконечные споры лишь предлог, чтобы подзадорить друг друга, чтобы пошутить, ну и для того, чтобы попытаться понять, что они собираются сделать, дабы отыскать ключ к таинству жизни и смерти.