Развод. Я ошибся, любимая (СИ), стр. 9
Мы вместе строили этот дом несколько лет. По частям. Во многом себе отказывая.
Я грезила детской. Для ещё одного сына. Или дочки. Для малыша, который у нас обязательно родится. И будет похож на Диму.
А потом в детскую, которую я сделала, въехала Кристина. И через пару месяцев от моей задумки не осталось ничего.
От меня в этой семье осталось столько же.
Ни-че-го.
А Дима продолжает:
— Старый дом принадлежал мне. Да, мы построили новый. Но, пойми, я не могу его просто отдать. Алле он нравится. Кристинка привыкла тут жить. Так что продавать никто ничего не будет.
— А фирма? — спрашиваю глухо.
— Фирма — моя, — кивает. — Я всё делал сам. Ты в этом не участвовала.
— А моя «Хонда»? — интересно, до какой степени Димы дойдёт в своём бреду? — Тоже тебе оставить?
— Пожалуйста, не ёрничай! — хмурится. — Я разговариваю с тобой, как со взрослым человеком. Мы тринадцать лет прожили вместе и…
— И что? — подхожу к нему. — И что? По-твоему, я должна собрать вещи в узелок, пожелать вам счастья и гордо уйти?
— Тань! — рявкает. — Ну хватит. Сколько можно? Разумеется, я не отпущу тебя с пустыми руками скитаться по съёмным квартирам. Я дам тебе миллион.
— Чего? — вырывается у меня. — Долларов? Юаней?
— Бога ради! Рублей, конечно.
Вот и всё. Миллион рублей. Так муж оценил мой вклад в семью.
— Ты с ума сошёл? — не верю своим ушам. — Миллион рублей? Дом стоит минимум десять. Доход от твоей фирмы — и того больше. А мне из всего этого полагается только жалкий миллион?!
— Это хватит на первый взнос, — невозмутимо. — Для однушки. Ты всё равно одна…
— А почему я одна? — спрашиваю с горечью. — Не потому ли, что столько лет ждала, пока ты соизволишь согласиться на ребёнка.
— Если бы ты хотела, забеременела бы, — раздражается. — Женщинам доступны хитрости. Ты просто не хотела…
— Я думала мы — семья! — восклицаю. — Думала, решение о рождении ребёнка должны принимать оба супруга. Муж и жена. Вместе.
— Вот только я тебя не любил, — бросает безжалостно. — Можно было догадаться и подсуетиться, если тебе было это так важно.
Нет, я просто в шоке! Я же ещё и во всём виновата оказалась. За то, что любила. Доверяла. Господи, да к преступникам и то относятся лояльнее, чем к любящей женщине!
— Нет, Дим, — собираю волю в кулак. — Я не согласна. Мне не нужен твой миллион.
Дима слушает меня и… улыбается.
— Тань, я знал. Знал, что человечность в тебе победит. Спасибо, что желаешь мне счастья просто так.
Я смеюсь. Не выдерживаю. Это нервное. Но лучше, чем плакать.
— Да что ты? — вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Думаешь, я вообще денег не возьму?
— Ну-у, да, — отвечает уже менее уверенно.
— Нет, — отрубаю. — Я и правда не возьму миллион. Потому что это — жалкая подачка. Можешь оставить их себе. Я пойду в суд. И подам на раздел имущества. Всего.
Тяжело дышу. Сердце колотится.
Дима молчит. Беззвучно шевелит губами. В его лице — разочарование.
— За что, Тань? За что ты меня так ненавидишь?
— Поясни.
— Ты обижаешь Кристинку. Оттолкнула Аллу. А она ведь беременна. После ЭКО. Это — выстраданная беременность. Долгожданные дети. А теперь ты хочешь втянуть меня в судебные разбирательства. Помотать нервы. Разве это — любовь?
— А у тебя, значит, тоже такая любовь? Выставить жену с жалкими крохами после всего. Я строила с тобой дом. Терпела твою мать. Воспитывала твою племянницу. И моего тут ничего нет?
— Я даю тебе шанс начать сначала! — психует Дима. — Со своим углом. Я мог вообще всё уже давно оформить на мать и Кристинку. Но не стал. Думал, мы с тобой всё решим.
— Ты не оформил, потому что боишься, — ухмыляюсь. — Римма запросто отдаст всё своему ухажёру, а Кристинка — промотает. Ни о каком доверии тут речи не идёт.
— Не смей так говорить про мою семью! — нависает надо мной. — Моя мама и племянница натерпелись. Они имеют право на полноценную жизнь?
— А я, что, не имею?
— Я тебя жалею, Тань! — хватает меня за плечи. — У тебя нет средств на хорошего адвоката. У тебя ответственная работа. Если ты будешь психовать, то можешь поставить неверный диагноз. Подставить пациенток. Я о тебе забочусь…
— Да пошёл ты! — сбрасываю его руки и отступаю. — Своей Алле про доброту втирай. Вот будет сюрприз, когда из вас полезет всё дерьмо, которое вы накопили за полтора десятка лет!
— Мама была права, — Дима качает головой. — Ты неблагодарная. Я хотел решить всё по-человечески. Без закона. Когда идут в суд, значит, люди слабы. Не смогли договориться.
— Нет. В суд идут, когда кто-то оборзел.
С этими словами я разворачиваюсь и иду в спальню.
Ни секунду лишней не хочу здесь оставаться!
Беру чемодан, складываю вещи. Самое необходимое на первое время. Потом заберу всё остальное. А если Аллочка попытается это всё выкинуть… Заявлю в полицию.
Хозяйка дома я, а не она. Чтобы Дима себе не придумал.
Дима меня не провожает. Он занят: разговаривает по телефону.
До меня долетает:
— Всё хорош, Ал. Возникли некоторые недоразумения. Что? Да, конечно, ты можешь остаться…
Чемодан — в багажник, я — за руль.
Теперь у меня одна дорога — к маме.
Ох, помоги мне Бог!
Мама живёт на окраине города. Дальше только авторынок, поля под застройку и река. На другом берегу — бор.
Открываю дверь своим ключом. Мама работает медсестрой в детской больнице. Так что тяга к медицине у нас семейная. Папа был санитарным врачом…
Тихо захожу. Мама с ночной смены. Спит…
— Что, Тань, пришла? А я ведь тебя предупреждала…
Глава 10
Татьяна
Я тебя предупреждала.
— Да, — киваю. — Ты была права.
Мама смотрит на меня. Мы похожи: одинаковые светлые волосы, голубые глаза. Среднего роста, худощавые, с острыми чертами лица. Не красавицы. Простые. Обычные.
Неидеальные.
— А я говорила тебе: не крась волосы, — продолжает мама. — Не прогибайся. Оставайся собой.
— Ты видела? — отпускаю ручку чемодана, в которую вцепилась. Пальцы отзываются болью. — Видела, что он делает из меня её?
— Видела, — мама смотрит мне в глаза, не отрываясь, — но ничего не могла поделать. Ты меня не слушала. Не хотела слушать. И я решила, что отойду. Замолчу. Потому что не хотела тебя потерять. Твоё доверие.
— А сейчас? — спрашиваю прямо. — Как ты поняла, что я к тебе… надолго?
— Я видела Аллу, — усмехается. — Сперва думала: показалось. Но нет. Это была она. А я ещё подумала: странно, что ей надо в детской больнице?
— Она беременна, — произношу почти без труда. — Десять недель. Двойня.
— От Димы? — прищуривается мама. — А это точно его ребёнок?
— Да, — киваю. — Они делали ЭКО.
— Зачем?
— Не знаю, — развожу руками.
— Выясни.
— Зачем?
— Да просто так! — восклицает. — Чтобы окончательно избавиться от иллюзий. Тань, Дима тебя не любит.
Дима. Не любит.
Когда думаешь, это одно. А когда слышишь от мамы — совсем другое.
Это не больно. Неподходящее слово. Во мне всё разрушено. И эти обломки рассыпаются в мелкую пыль, которую уносит ветер.
Закрываю лицо руками.
Не плакать. Не сейчас. Я уже плакала. Сейчас хочу просто спать.
В это мгновение моих плеч касаются мамины руки. Так она обнимала меня, когда я очнулась в реанимации и узнала, что моего ребёнка больше нет.
— Двадцать недель, — сказала тогда мама. — Шансов не было.
Я понимала. Спасали меня. В любом случае мать в приоритете. Я тогда старалась скорее прожить горе. Забыть. Не доставлять неудобств. Влиться в семью мужа.
Оказалось, всё напрасно, хотя я много лет думала, что это не так. Ведь Дима не бросил меня после потери. Значит, любил.
Хватит.
— Располагайся, — произносит мама, отпуская меня. — Мои правила знаешь: убирать за собой, готовить. Всё элементарно.
— Я помню, — улыбаюсь.