Развод. Я ошибся, любимая (СИ), стр. 36

Говорю, как на духу. Потому что это — правда.

Я люблю Таню. С первого взгляда. И сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Мария Алексеевна долго смотрит на меня.

— Спасибо, Сева, — кивает наконец. — Спасибо тебе.

Киваю.

Мария Алексеевна поднимается, и мы вместе заходим в подъезд.

Таня встречает нас удивительно спокойная. Она не плакала, но я чувствую, как бьётся её сердце.

— Пойдём? — зову. — Прокатимся.

В кармане у меня — коробочка. Алая, бархатная. С кольцом.

Я купил его ещё на прошлой неделе. Хотел сделать предложение на даче у Толика, но решил, что это — слишком личное.

Мы едем по зимнему вечернему городу. Новогодняя иллюминация радует глаз.

Таня молчит. Глядит в окно. А когда мы останавливаемся на светофоре, произносит:

— Это мать Димы спровоцировала у меня выкидыш. — И добавляет: — Мне больно. Но не так, как раньше.

— Почему?

Сердце ёкает. Я знаю, что ответит Таня. Вижу по её глазам. Чувствовал все эти дни, но молчал. Не давил. Потому что понимаю, что это значит для моей любимой.

Таня смотрит мне в глаза. И улыбается. Тихо произносит:

— Сева, я беременна.

В её глазах — неверие. И капля страха. Обрадоваться. Разрешить себе ждать. Быть счастливой. Потому что однажды её уже ранили.

Любимая пережила сильную травму — потерю ребёнка в середине беременности.

Я помню, как было у Олеси, когда врачи сказали, что нужно срочно делать внутриутробную операцию, иначе дети погибнут. Но и операция не даёт гарантий. А сроки у Тани и Олеси были почти одинаковыми.

Это страшно. Ведь я не эмоциональный инвалид, как Герасимов, которому на новорождённую-то дочь плевать, а уж на нерождённого сына — тем более.

— Таня, — сворачиваю на обочину и останавливаюсь. — Я понимаю.

— Это была Римма, — продолжает любимая. — Тогда, тринадцать лет назад. Это она подмешала мне травы. Для выкидыша. — Таня сглатывает и смотрит в окно. — И знаешь… мне больно. Но и легко. Да. Я не виновата. Сева, я все эти годы винила себя. Что не смогла. Не удержала. Оказалась слабой. Ждала, когда Дима созреет для ребёнка. А сейчас я понимаю: моей вины тут нет. То, что случилось — дело рук недалёкой женщины, которая была уверена, что делает для своего родненького сыночка всё. Я не оправдываю её. Но понимаю, чем она руководствовалась. И я не хочу, чтобы эти люди ещё хоть раз оказались рядом со мной.

— Этого не будет, — произношу уверенно. — Ни один Герасимов не подойдёт к тебе. Я никому не позволю докучать матери своего ребёнка. Своей любимой женщине. Своей жене.

Я достаю из кармана коробочку и открываю её.

Да, здесь.

Да, сейчас.

Потому что тянуть нет смысла.

Таня беременна. От меня.

Это — наш ребёнок. И только наш.

Таня глядит на кольцо, тускло поблёскивающее в электрическом свете. Поднимает на меня взгляд своих прекрасных глаз и просто отвечает:

— Да.

Я привлекаю Таню к себе. Глажу по волосам. Опускаю ладонь ей на живот. Защищаю. Оберегаю. Как поклялся.

— Люблю тебя, — произношу тихо и целую любимую.

Глава 35

Дмитрий

Месяц спустя…

Я почти сломался.

Держусь из последних сил. Фирмой теперь занимается управляющий, потому что весь мой мир сузился до громоздкой двойной кроватки в детской, укропной водички и сосок правильной формы.

Мать порывалась помочь, но я психанул и прогнал её. Она убила моего сына от Тани. Я не хочу, чтобы мать навредила Адели.

У дочки колики. Я потратил херову гору денег на няню с медицинским образованием. Но всё равно постоянно нахожусь дома.

— Интересно, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме?

Да, боюсь.

Не за себя — за Адель. Она такая маленькая. Врачи осматривали её и говорят, что дочка — здоровый ребёнок, но она… здесь. Со мной. Живая. Со своими младенческими желаниями. Няня как-то их угадывает, а я — когда как.

Господи, во что я ввязался?

Алла всё ещё в клинике. Вадим Викторович перевёл её из государственного диспансера туда, где она лечилась в прошлый раз. Меня даже пускают к ней.

А я… ничего не чувствую.

Алла больше не пытается никого украсть. Она не лежит пластом, глядя в одну точку. Нет, моя жена вполне себе бодрая. Но я вижу её другой. От прежнего ангельского образа не осталось ничего.

— Дим, — зовёт Алла. — Как наша дочка?

— Хорошо, — киваю. — С няней.

— С няней, — повторяет Алла. — Дим… я скоро вернусь. Мы будем вместе. Теперь ты всё знаешь, — вздыхает. — Я ведь… перестала тогда принимать таблетки. Перед ЭКО. Никому ничего не сказала. Дим, прости! Я буду следить за своим состоянием. Я чувствую, когда меня накроет. Только не бросай меня! — Алла смотрит умоляюще. — Я же не смогу одна! А Стасик… мне правда жаль его. Но я ничего не могу с собой поделать.

— Ты обманывала меня, — качаю головой. — Ал… почему ты сразу мне всё не сказала?

— Я боялась, — шепчет. — Что ты отвернёшься от меня. Я думала — пронесёт…

— Ага, — усмехаюсь. — Пронесло.

— Дим, — Алла обхватывает себя руками. — Прости меня. Врачи говорят, что меня скоро выпишут. Лекарства действуют. Ты же меня не бросишь? — заглядывает мне в глаза. — Не бросишь, Дим?

— Ал, — сиплю. — Мне нужно время.

— Дима!

— Мне нужно идти, — поднимаюсь. — У няни сегодня короткий день.

— Дима! — Алла хватает меня за руку. — Дима, не бросай меня!..

Сбегаю.

Трусливо. Позорно. Выхожу из клиники и долго сижу в своём «Хавейле», который я героически отвоевал у Тани.

Зачем я всё это делал? Нахрена прессовал бывшую жену? Чтобы доказать, какой я крутой?

Меня обманули. Легко и просто. Навесили ответственность. Я же не так всё себе представлял!

Думал, что буду жить с Аллой и дочкой. Кристинка сначала будет на подхвате, потом куда-нибудь съедет. Мать будет заниматься своими грядками, и по воскресеньям мы будем собираться большой счастливой семьёй у неё.

Но мать выбрала престарелого альфонса. Кристинка узнала правду о «гостинке». А Алла просто не может жить одна.

В груди ноет.

Алла не любит меня.

А я её?

Не знаю.

Я думал, что люблю. Безумно. Засыпал и просыпался с мыслями о ней.

Но сейчас…

Этот Всеволод прав: мне нужно было чувствовать себя важным. Значимым. Доказать Берсневу, что я не грязь под ногами.

Но я только убедил его в этом. Своими скандалами. Метаниями.

Алла…

Сердце царапает. Я ведь к ней неравнодушен. На самом деле. И у нас дочка…

Когда возвращаюсь домой, няня уже ждёт меня.

— Всё в порядке, Дмитрий Алексеевич, — отчитывается. — Мы с Адель сделали гимнастику, учились прослеживать взглядом цветные предметы…

Голова пухнет от подробностей. А ведь ещё есть грудничковое плавание и прочие приблуды.

Вечер.

Я теперь боюсь вечеров, потому что у дочки именно в это время начинаются колики.

Адель лежит в кроватке и глядит на меня моими карими глазками. Машет руками и ногами, но уже как будто не так хаотично.

Надо бы взять её на руки, пока она не спит. Походить по комнате. Попоказывать эти дурацкие чёрно-белые картинки…

С ужасом поглядываю на часы. Девятнадцать ноль-ноль. На улице темно. Сейчас начнётся…

Адель крутит головой и… плачет.

Да. Снова колики. И время кушать.

Готовлю смесь. Я уже наловчился. Знаю количество ложек, миллилитров воды, температуру.

Усмехаюсь.

Всеволод был прав.

Я забочусь об Адели. Делаю для неё всё, что могу.

— Иди сюда, — бормочу. — Ням-ням…

Адель поворачивает голову ко мне. Беру её на руки, как учила няня. Телесный контакт во время еды очень важен для младенца.

Адель сосёт смесь.

Дочка прибавила в весе. Тёплая. Пахнущая чем-то приятным. Моя.

И вот сейчас начнётся колики…

Но проходит пять минут, затем десять. Держу дочку столбиком. Всё хорошо.