Развод. Я ошибся, любимая (СИ), стр. 34
— Мам, — зову. — Ты чего?
Мы давно не общались. Нехорошо, конечно, ссорится под Новый год, но что теперь поделаешь?
Мать поднимает на меня потухший взгляд. Она кажется совсем старой. Убитой.
— Он ушёл, — шепчет сухими губами. — Илья Тарасович ушёл. Не пришёл в ЗАГС. Я ждала его... А он написал, что передумал. Я... Димочка, я дачу заложила. Что же теперь будет? Неужели я на старости лет останусь без крыши над головой?!
Мать рыдает, уронив голову на руки, а я стою посреди пепелища.
Да, я был прав насчёт этого веселого молочника, но мне от этого не легче! И мать... Она совсем разбита.
А у меня Адель. Врач сказал, её надо забрать. Послезавтра. Иначе — дом малютки. Или Берсеневы.
Стискиваю зубы.
Нет.
Я сам выращу дочь. Я смогу...
Нет.
Одни — никак. Ребёнку нужна мать. Та, которая любит. Та, которая терпит. Не предаст. Будет рядом, чтобы ни случилось.
Такая, как Таня.
Душу выворачивает наизнанку. Я прогнал Таню. Хотел лишить всего. А она любила меня. Чисто. Беззаветно. Всегда.
Я пойду к Тане. Скажу ей все. Правду. И она... Она добрая. Поймет. Таня меня простит...
Глава 33
Татьяна
— Нет, это надо же — шизофрения! — восклицает Валя.
Весь Перинатальный Центр гудит. Врачи и медсёстры гадают, будет жалоба от Димы или нет, а пациентки боятся за своих детей.
На четвёртые сутки Аллу выписывают. Точнее, транспортируют в ПНД. Валя делала Алле контрольное УЗИ: всё чисто. Замерший на раннем сроке плод никак не повлиял на развитие другого.
У Аллы и Димы родилась здоровая девочка. У неё развилась небольшая желтушка, которую за неделю вылечат в отделении патологии. Малышка лежит там одна, но неонатологи говорят, что отец её стопроцентно заберёт.
— Шизофрения, как и было сказано, — цитирую Булгакова, борясь с подступающей к горлу тошнотой.
За прошедшие три дня дурнота никуда не делась. Меня больше не рвало, но состояние далеко от нормального.
А во внутреннем кармане моей сумки лежит тест на беременность.
Потому что я больше не могу закрывать глаза на очевидные сигналы моего организма. Но мне почему-то страшно получить ответ.
Не из-за того, что Сева может быть не готов.
А из-за того, что это меняет… всё.
Во мне.
Дома пусто.
Мама на смене. Пока не вернулась.
Сева обещал заехать позже: сегодня он помогает Олесе с детьми посетить кабинет катамнеза. Всё же мальчишки родились недоношенными и до года им необходимо пристальное наблюдение.
Я так редко бывают одна.
На работе пациенты. Дома — мама. У Севы — мы вместе.
Захожу в ванную и гляжу на себя в зеркало. Моя парикмахер Люда просто волшебница. Ей удалось выровнять окрашивание, и теперь мой природный цвет волос спокойно отрастает.
Я — это я.
В ярком кружевном платье сапфирового цвета.
С вьющимися светлыми волосами.
С чёрными стрелками.
Я.
Надо переодеться.
Приготовить еду.
Или просто полежать?..
Но стоит моей голове только коснуться подушки, как раздаётся звонок домофона.
Хмурюсь.
Сева?
Нет, он всегда пишет, что придёт.
Тогда кто?
Поднимаюсь и иду открывать.
— Алло?
— Тань, — раздаётся из динамика глухой голос. — Тань, это я.
Усмехаюсь.
Я не то чтобы ждала, что Дима придёт, но… столько разговоров о нём было в последнее время, что становилось ясно: он не может не появиться.
Что ж, тем лучше.
Я поставлю и эту точку.
— Тань, — продолжает Дима. — Пожалуйста, открой. Я… — пауза, — пришёл поговорить.
Моя рука замирает. Всего на миг. А затем я открываю домофон.
Жду.
Просто стою у двери и жду. Как жду курьера. Или слесаря.
Мне… всё равно.
Не больно, как раньше. Потому что моих чувств к Диме больше нет. Ему нечем ранить меня.
Слышу, как открываются двери лифта.
Шаги.
Гулкие. Тяжёлые. Не такие, какие были у Димы. Да и он сам изменился за те месяцы, что я его не видела.
Он не похудел. Не постарел. Не превратился в бомжа. Его как будто стало… меньше. Или просто я поднялась, а он всегда был таким?
Дима оглядывает меня воспалёнными покрасневшими глазами? Не спит, что ли? Так ведь его дочка пока в больнице.
Или это всё от крушения надежд. Розовые очки разбились стёклами вовнутрь.
— Привет, — сипло произносит Дима. — Хорошо выглядишь, — улыбается.
— Спасибо, — киваю. — А ты не очень.
— Я… — вздыхает. — Ты знаешь, что у меня.
— Знаю, — соглашаюсь. — Весь Перинатальный Центр знает.
— Чёрт, — усмехается невесело. — Вот она — популярность.
— Так себе популярность, — замечаю. — Дима, я думала поздравить тебя при встрече. Вот: поздравляю с рождением дочери.
Он дёргается, как от удара.
— Тань… Я видел тебя на записи с камер. Там, в коридоре. С Аллой.
Хочется закатить глаза. Неужели даже в такой ситуации Дима будет обвинять меня? А то вдруг я Алле что-нибудь подсыпала, чтобы она сошла с ума?
— Алла… — повторяет Дима, и его лицо мучительно искажается. — Она врала мне. Всё время. С самого начала.
— Господи, — во все глаза смотрю на него. — Дочка не твоя, что ли?
— Моя! — горько восклицает. — Адель — моя. А Алла… использовала меня. Она и её родители. Тань, она сумасшедшая! Официально. А её сын… он не умер. Он жив. Инвалид. Алла бросила его, понимаешь? — кажется, Дима сейчас схватится за голову. — Берсеневы хотели, чтобы я заботился об Алле…
— Дима, — замечаю. — Но ты сам хотел заботится об Алле. Построил для неё дом. Женился. Пошёл на ЭКО. Оплатил всё. Ты… любил её.
— Я ошибся! — выпаливает Дима. — Ошибся, Тань! Я думал, что люблю Аллу, Но я просто хотел доказать её отцу, что я чего-то стою!
— И как? — спрашиваю тихо. — Доказал?
— Нет, — тяжело дышит. — Для Берсенева я так и остался нищебродом.
— Что ж, — отзываюсь. — Надеюсь, этого того стоило.
Произношу это без всякой задней мысли. Но глаза Димы тут же загораются.
— Нет, Тань! — шагает ко мне. — Не стоило!
— Не топчи, — киваю на его зимние ботинки. — Я пол вымыла.
— Да! — восклицает. — Ты вымыла пол. Ты всегда это делала. Поддерживала очаг. Создавала уют. Всю себя отдавала семье. А я этого не ценил.
Если бы я услышала это раньше, растаяла бы. Поверила, что Дима по-настоящему раскаивается. Но я слишком много раз за это время видела его истинное лицо.
— Не ценил, — повторяю. — Это так. Ты и сейчас не ценишь.
— Что? — Дима вздрагивает. — Тань, ты… Я понимаю, что ты обижена. Но я всё понял! Ты была настоящей! Ты любила меня. А Алла — использовала. Я… я запутался, Тань. Думал, что люблю Аллу…
— Ты повторяешься, — замечаю. — Дим, спасибо, что зашёл. Но тебе пора готовится к выписке дочери...
Вместо ответа Дима делает ещё шаг ко мне и падает на колени.
— Тань, ну прости! — тянет ко мне руки. — Прости меня. Я ошибался. Страшно ошибался. Прошу, давай всё забудем. Снова будем вместе.
— Ты женат, — напоминаю.
— Я разведусь, — уверяет. — Завтра же подам в суд. Тань, пожалуйста. Мы ещё можем всё исправить. У нас будет замечательная дочка.
— Дочка? — приподнимаю бровь. — Твоя и Аллы?
— Да!
Пазл складывается.
Нет, я не поверила. Даже на мгновение.
Но теперь точно всё понятно.
— Ты пришёл из-за дочки, — режу правду-матку. — Ты планировал, что ей будет заниматься Алла. Но Алла в диспансере. Значит, тебе срочно нужна бесплатная нянька…
— Таня, Танечка, не будь такой жестокой!
Ого!
Дима подтянул тяжёлую артиллерию.
В квартиру просачивается Римма. Оглядывается, ёжится, замечает коленопреклонённого Диму и ахает.
— Родненький! — бросается к сыну. — Танечка, прости его, дурака. Димочка уже на колени встал. Ради тебя. Бес его попутал. Ты вернись. Дочку воспитаете. Она здоровая…
— Я в курсе, — отзываюсь коротко и добавляю: — Но у меня мог бы быть свой сын. Ему было бы уже тринадцать лет. Но я потеряла его на ваших грядках, Римма. Знаете, вы когда сказали про порчу, — добавляю вдруг то, о чём не позволяла себе думать много лет, — я на мгновение поверила, что вы и правда меня прокляли. С самого начала. Чтобы мой сын не родился.